Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






Скажи волкам, что я дома 13 page





Я рассмеялась с закрытым ртом, стараясь не шуметь. Дотянулась до дверцы кухонного шкафа рядом с посудомойкой. До узкого шкафчика, где родители хранили бутылки со спиртным. Бренди там тоже был. Я достала бутылку, поставила ее на пол рядом с собой и постучала пальцем по крышке.

– Но я все равно должна вам историю.

– А ты уверена, что та история была выдумкой? Я, например, поверил каждому слову.

Я улыбнулась, хотя понимала, что Тоби, скорее всего, надо мной насмехается.

– Да ладно!

– Нет, правда. Очень хорошая история. И содержание, и исполнение. Замечательная проработка деталей. Оценка «отлично». – Тоби тоже говорил шепотом, хотя был в квартире один.

Пару секунд мы помолчали, а потом Тоби сказал:

– Знаешь, Джун, ты ничего мне не должна. Если не хочешь рассказывать, то не надо. – Мне было слышно, как он глотнул бренди.

Я открыла свою бутылку, макнула туда палец и облизала его.

– Нет. Я хочу рассказать. В следующий раз.

Конечно, я не могла видеть Тоби. Но буквально почувствовала, как он улыбнулся.

– Приезжай когда хочешь. В любое время. Ты ведь знаешь, да? Если тебе что‑то понадобится…

Мне вдруг подумалось, что, если бы я тонула в открытом море, Финн был бы как крепкий, сверкающий на солнце деревянный корабль, чьи паруса всегда ловят ветер. А Тоби? Тоби, скорее всего, был большим ярко‑желтым надувным плотом, который может перевернуться в любой момент. Но, может быть, он был бы рядом. Я уже начинала об этом задумываться.

Я кивнула и поднесла бутылку ко рту. Бренди обожгло горло, и на мгновение мне показалось, что у меня внутри вспыхнул пожар. Или произошло извержение вулкана.

Я прошептала:

– Я знаю.

Мы опять замолчали.

– Ну, ладно… Спокойной ночи, – сказала я.

– Приятных снов, Джун.

Я легла на спину, прямо на холодный линолеум на полу и прижала телефонную трубку к груди. В тишине раздавалось лишь тиканье желтых часов, висевших на стене над раковиной. Так прошло две‑три минуты, а потом в темной кухне прозвучал голос, назвавший меня по имени:



– Джун.

Я поднесла трубку к уху.

– Да?

– Иди спать.

– Хорошо, – прошептала я. – И вы тоже.

И повесила трубку, оставив Тоби совсем одного в квартире Финна.

 

Я не знала, как скрепить обещание с мертвым. С живым – все понятно. Надо взять острые ножницы и сделать крошечный разрез на одежде. Это должна быть не старая ненужная тряпка, а что‑нибудь новое и красивое. Что‑то такое, что ты носишь часто и за что тебе может влететь, если мама узнает, что ты испортила эту вещь. Разрез может быть где угодно. На изнанке подола или под мышкой. И он может быть очень маленьким, едва заметным. Тут нужна определенная сноровка: научиться делать совсем‑совсем маленькие разрезы. Таковы правила, которые мы с Гретой придумали, когда были маленькими. Когда нам еще было страшно скреплять обещания кровью.

Я поднялась с пола и вытащила из домашней «доски объявлений» булавку, на которой держалась открытка с видом Майами‑Бич. Саму открытку я положила на стол. Потом проколола себе указательный палец и надавила. Капелька крови была похожа на крошечный драгоценный камушек. Я еще раз прочла письмо Финна и прижала палец к странице – прямо посередине листа.

Финн был прав. Тоби остался совсем один. Но теперь все решено. Он больше не будет один. Теперь у него есть я.

 

 

Март уходил, словно кроткий ягненок. Точно как в поговорке. Деревья пока оставались голыми, и в самых дальних углах больших автостоянок еще сохранились остатки снега, но было уже понятно, что зима миновала.

В городе уже начали появляться афиши «Юга Тихого океана». Их решили развесить заранее: если билеты раскупят, еще будет время добавить в программу несколько дополнительных номеров. Конкурс дизайна для этой афиши выиграла Бинз. Она изобразила начальные буквы слов – Ю, Т и О – в виде изогнутых пальм, а общий контур плаката был сделан в форме традиционной полинезийской хижины. Получилось очень симпатично. Бинз здорово постаралась. Я решила, что непременно скажу ей об этом, когда мы увидимся в следующий раз.

Весна уже чувствовалась во всем, и только родители не разделяли всеобщего воодушевления. У них начался самый сложный и суматошный этап подачи налоговых деклараций. Седая прядь в маминых волосах становилась все толще, папа в какие‑то дни вообще забывал бриться, а мы с Гретой шутили, что нам грозит крайне тяжелое отравление мультиварочным рагу – очень опасное состояние, когда концентрация бульона в крови достигает таких масштабов, что кровь превращается в мясную подливу.

Сразу после уроков я пошла в банк.

 

Поталь – настоящее листовое золото – стоит дорого, но хорошая золотая краска смотрится ничуть не хуже, зато стоит намного дешевле. Я заранее сходила в художественный салон и купила крошечный пузырек золотой краски и тонкую кисточку. Они лежали в боковом кармане рюкзака вместе с ключом от банковской ячейки.

На этот раз мистер Циммер не сказал ни слова о СПИДе. Он встретил меня, как нормальный служащий банка встречает клиента, и сразу отвел в хранилище.



– Через полчаса мы закрываемся, – сказал он, взглянув на часы у себя на руке. – Я постучусь и заранее предупрежу, чтобы ты успела убрать все на место.

– Спасибо, – ответила я.

Я положила картину на стол и притронулась пальцем к каждой из пяти пуговиц. Они уже не казались такими уродскими. Теперь, когда я знала историю этих пуговиц, они стали даже красивыми. Как сверкающие черные жемчужины. Потом я медленно провела пальцем по контуру черепа на руке Греты.

Я поставила картину, прислонив ее к стене, и улыбнулась девочкам на портрете. Финну бы точно понравилось то, что я собиралась делать. Я достала из рюкзака краску и кисточку. Крышка на пузырьке с краской была закручена очень плотно, и пришлось с ней повозиться. Как только я сняла крышку, по комнате разлился легкий запах свежей краски – запах, напоминавший о Финне. Я вдохнула поглубже, потом аккуратно опустила кисточку в краску, сняла излишки, прижав кисточку к ободку пузырька, и замерла перед портретом. Мне вдруг стало страшно прикасаться к картине кистью. Но я знала Финна. Я не уподоблялась тем людям, которые пытались закончить за Моцарта его «Реквием». Я знала, что Финн бы меня одобрил.

И я поднесла кисть к холсту. Провела тонкую, легкую линию вдоль одной пряди моих волос на портрете. Потом подкрасила одну прядку у Греты. Отступила на пару шагов, чтобы посмотреть, что получилось, – как всегда поступают художники. Наклонила голову набок, как непременно делал Финн, когда оценивал свою работу. Мне не хотелось, чтобы мои художества были слишком заметны. Я знала, как легко можно увлечься и переборщить. Я опять окунула кисточку в краску и попыталась представить, что Финн ведет мою руку, легонько касаясь ее и направляя. Кончик кисти медленно заскользил вниз, оттеняя позолотой прядь моих нарисованных волос – волос, созданных Финном. Насколько внимательно Финн смотрел на меня настоящую, создавая другую меня? Что он видел? Замечал ли он, что, приезжая к нему, я всегда красила губы ярко‑розовым блеском? И как я рассматривала его босые ноги, пока он работал за мольбертом? Знал ли он, что творится у меня в душе? Мне хотелось бы думать, что нет. Мне хотелось бы думать, что я все же смогла это скрыть.

Я оттенила еще несколько своих прядей, потом – еще несколько прядей Греты. Вновь отступила на пару шагов. Я хотела добиться чего‑то похожего на крылья ангелов с позолоченных миниатюр из старинных рукописных книг, хранившихся в «Клойстерсе». Я не пыталась скопировать те узоры, потому что у нас с Гретой не было крыльев, а были всего лишь обыкновенные волосы. Но мне хотелось добавить картине сияния. Хотелось, чтобы она излучала свет. Чтобы краски звучали, как песня о Финне. И о том, как сильно я его любила. Я хотела того же, чего хотел Тоби, когда рисовал свои пуговицы.

Я закрыла пузырек с краской, плотно завинтив крышку, завернула кисточку в лист бумаги и убрала все обратно в рюкзак. Теперь мы все были на этом портрете. Все трое. Грета, Тоби и я.

И еще волк. Убирая портрет в металлическую коробку, я разглядела его краем глаза. Волк никуда не исчез. Он по‑прежнему здесь. Затаился в тени негативного пространства.

 

 

– А в чем ты пойдешь?

Я оглядела себя.

– Э… В бордовой юбке и сером свитере.

– Да нет, бестолочь. На вечеринку. В субботу.

– Не знаю. А что?

– Бен спрашивал, будешь ли ты в субботу.

Я закатила глаза.

Мы стояли на улице, ждали школьный автобус, который изрядно опаздывал. Грета выглядела усталой. В тот день она не накрасилась и даже толком не причесалась, просто собрала волосы в узел и кое‑как заколола на затылке. Несколько дней назад у нее порвалась лямка рюкзака, с которым она обычно ходила в школу, и ей пришлось взять свою старую «детскую» сумку со Снупи и Вудстоком.

– А почему ты решила, что мне вообще интересен Бен Деллахант? Я его едва знаю.

Грета тяжело вздохнула:

– Ты безнадежна.

– Нисколько.

Она надула губы, уперла руки в бока и уставилась на меня.

– Может быть, я пытаюсь тебе помочь. Это тебе в голову не приходило?

– Нет.

Я заметила странное выражение, промелькнувшее в глазах Греты. Как будто она хотела что‑то сказать, но не смогла.

– Ладно, как хочешь, Джун. Как. Хочешь. Ты… ты…

– Что?

– Ничего.

– Может, тебе самой стоит подумать о том, что надеть на вечеринку, – сказала я. – Ты, может быть, тоже выглядишь не очень‑то.

Грета резко обернулась и прожгла меня убийственным взглядом.

– Я знаю, что тебя не было на репетиции в понедельник. Ты нас обманула, Джун! Наврала маме и мне! Думаешь, что никто никогда не узнает, куда ты ходишь? Ты правда считаешь, что твою страшную тайну никто никогда не раскроет?

Она буквально кричала на меня. Прямо на улице. Это было так неожиданно, так непонятно. Словно рядом взорвалась бомба. Я испуганно замерла. А потом Грета резко умолкла, повернулась ко мне спиной, отошла от меня и встала с другой стороны клена. Она прислонилась спиной к стволу, так что мне было ее не видно. Я видела только носок ее ботинка, раздраженно стучащий по земле. Мы прождали автобус еще минут пять, и все это время я смотрела, как Грета стучит ботинком по земле, словно передавая какое‑то сообщение азбукой Морзе.

 

В тот вечер родители вернулись с работы пораньше. Грета сказала, что репетиции не будет, и мама с папой решили, что, раз такой случай, было бы здорово устроить настоящий семейный ужин. Хорошо, что в тот день я тоже была дома и не поехала в город. Я иногда забываю, как сильно скучаю по маме с папой в этот их затяжной период подачи налоговых деклараций. И только когда происходит «воссоединение семьи», я вспоминаю, как это здорово, когда родители дома и мы что‑то делаем вместе. Если я ужинаю одна, то просто плюхаю в миску порцию мясного рагу из мультиварки, а когда мама дома, она жарит чесночный хлеб, делает салат и кладет каждому в тарелку сметану. И это уже больше похоже на настоящую еду, а не на тупую кормежку.

Когда родители пришли домой, мы с Гретой делали уроки на кухне, сидя на противоположных концах стола. Грета отгородилась стеной из учебников, чтобы вообще меня не видеть. Но когда вошел папа, она положила учебники на стол.

– Угадайте, что я принес, – сказал папа, радостно улыбаясь и поднимая над головой пакет из «Калдора».

– Что там? – спросила я.

– Угадай.

Грета прищурилась, глядя на пакет.

– «Тривиал Персьют», – сказала она.

– М‑да… – протянул папа с разочарованным видом. – Ну, что же. Вы правильно угадали.

Он, похоже, и вправду слегка огорчился, что не получилось никакой интриги. Но как только открыл коробку, сразу повеселел. Я так думаю, мы оставались последним семейством во всей стране, у кого еще не было «Тривиал Персьют». Папа никогда не спешил покупать новинки. Он всегда говорил, что умные люди не хватают вещи сразу, а ждут, пока цены понизятся.

– Ну что, сыграем? – спросил он, высыпая на стол разноцветные дольки.

Хотя был будний день, и назавтра родителям нужно было идти на работу, а нам с Гретой – в школу, мы играли допоздна. Все вчетвером. Мама сделала попкорн и растворимый холодный чай – очень сладкий, с лимонным привкусом.

Мы уже очень давно не играли все вместе в настольные игры, и родители, кажется, по‑настоящему увлеклись. И хотя за весь вечер Грета ни разу на меня не взглянула, мне все равно было весело.

– «Кто играл роль стареющего ковбоя родео Джуниора Боннера?» – прочла Грета вслух, и мама тут же ответила.

– Стив Маккуин, – сказала она, не задумавшись ни на секунду.

Я ответила на несколько вопросов по естественным наукам, типа «Какой химический элемент обозначается символом Fe?» или «Как по‑научному называется Северное сияние?». Но в основном вопросы были действительно сложные. Самой забавной оказалась категория «Спорт», где на самом деле вопросы касались спиртных напитков. Грете достался вопрос «Что придает черноту „Черному русскому“»? Она ответила на него без труда. Ответ был: «Калуа» или «Тиа Мария», – и Грета знала названия обоих ликеров.

В итоге выиграл папа. На вопросе по истории.

– «В 1962 году Великобритания и Франция подписали соглашение о совместном строительстве чего?» – спросила Грета.

– Э… «Конкорда»? – сказал он.

Мы все застонали, а папа растерянно заморгал.

– Я что, выиграл? Я правда выиграл?

Мама пошла спать, Грета умчалась в гостиную – звонить подружке, а мы с папой остались сидеть на кухне. Зачитывали друг другу вопросы с игровых карточек и попивали холодный чай до тех пор, пока у обоих не начали слипаться глаза. Время от времени нам попадались вопросы типа «Кто такой престидижитатор», и я каждый раз вспоминала Тоби.

– Папа?

– Погоди, я возьму новую карточку.

– Нет. У меня настоящий вопрос. Не по игре.

Он кивнул.

– Ну, давай свой вопрос.

– А ты знал… близкого друга дяди Финна? – Я едва не поперхнулась на этом дурацком «близком друге», но все же сумела не выдать себя.

Папа оглянулся на дверь в коридор, словно чтобы удостовериться, что мама и в самом деле ушла спать. Потом повернулся обратно ко мне.

– Встречался с ним пару раз. Когда они только‑только сюда переехали. Лет восемь назад, может, девять. А что ты хотела о нем узнать?

– Просто мама… Она, похоже, его ненавидит. А мне непонятно, как Финн мог быть с кем‑то настолько плохим.

Папа взял свою круглую фишку и перевернул ее, стряхнув разноцветные дольки на стол. Потом подобрал их, снова поставил на фишку и тяжко вздохнул.

– Ну, хорошо. Я тебе кое‑что расскажу, но ты, пожалуйста, не принимай это все близко к сердцу. И я тебя очень прошу, не пересказывай маме то, что сейчас от меня услышишь. Договорились? – Я кивнула, и он продолжал: – Я не хочу, чтобы ты думала, что твоя мама… Я хочу, чтобы ты поняла причины.

– Хорошо.

– Ты видела маму и Финна уже взрослыми, самостоятельными людьми. И они казались такими разными, что иногда даже не верилось, что они брат и сестра, так? Твоя мама – бухгалтер. А Финн – художник, богема и все такое. Но так было не всегда. В детстве и ранней юности они были практически неразлучны. Ты же знаешь, твой дед – военный. Они постоянно переезжали с базы на базу, и часто бывало, что там вообще не было других детей. Я не особенно разбираюсь в искусстве… Ну, ладно – я совершенно не разбираюсь в искусстве… но твоя мама здорово рисовала. У нее был настоящий талант. Она кое‑что мне рассказывала. Как они с Финном уходили куда‑нибудь на природу и весь день рисовали. Ты знала об этом? Она тебе говорила?

Я покачала головой.

– Я вообще первый раз слышу, что мама умеет рисовать.

– Вот именно.

Мне вспомнился альбом для набросков, который Финн подарил маме на день рождения. И какое у мамы было лицо, когда она развернула подарок.

– Знаешь, у нее до сих пор сохранилась жестяная коробка с акварельными красками. Еще с тех времен, когда они с Финном вместе рисовали. Она говорила, что у них были большие планы. Они собирались вместе уехать в Нью‑Йорк и стать настоящими художниками. Они постоянно это обсуждали, как будто все это было по‑настоящему. Как будто однажды это и вправду произойдет. Ты знаешь Финна. Когда он о чем‑то говорил, ты просто не мог в это не верить. И твоя мама тоже поверила, что он обязательно придумает, как воплотить их мечты в жизнь. А потом он просто взял и уехал. Один. Да, он был очень молод… всего семнадцать… но маму это убило. Финн оставил записку, в которой писал, что вернется. Что обустроится в Нью‑Йорке и сразу же выпишет туда маму. Но этого было мало. Мама никак не могла свыкнуться с мыслью, что Финн ее бросил. Он путешествовал по всему миру. Париж, Лондон, Берлин. Слал маме открытки, в которых рассказывал о своих выставках. Она говорила, что лучше бы он не писал ей вообще. А потом он вернулся. И действительно поселился в Нью‑Йорке. Но к тому времени мы уже были женаты. У нас уже появились вы с Гретой, а твоя мама давно забросила рисование. Много лет не брала в руки кисти и карандаши. На первую встречу с Финном мы поехали вместе, и мама, я помню, была вся в таком радостном предвкушении… Я могу ошибаться, но мне кажется, втайне она надеялась, что теперь у нее наконец будет шанс по‑настоящему заняться искусством. И мы переедем в Нью‑Йорк, и они с Финном снова начнут рисовать. Вместе, как раньше.

Я могу ошибаться, но мне показалось, что папе больно об этом говорить. Он снова перевернул свою фишку, стряхнул дольки на стол, но на этот раз не стал их собирать.

– В тот день мы поехали в город и встретились с Финном в кафе. Но он был не один. С ним был Тоби. И как только Данни увидела их вдвоем, вся ее радость мигом сошла на нет. Тогда я не понял, в чем дело. Тоби казался вполне нормальным. Может быть, чуточку странным, но вполне милым. Но твоей маме он сразу не понравился. Потом она говорила мне, что Финн писал ей о Тоби. Рассказывал о его прошлом. Я не знаю подробностей, но, похоже, у Тоби были какие‑то крупные неприятности. Она постоянно об этом твердила. Что Тоби – никчемный человек, совершенно не пара Финну. Что он использует Финна. А когда Финн заболел… Она сразу решила, что во всем виноват Тоби. Из‑за него Финн стал ленивым, перестал рисовать и отдалился от своей семьи. И вдобавок ко всему Тоби заразил Финна СПИДом. Мне кажется, Данни вбила себе в голову, что, если бы не Тоби, у них с Финном все было бы по‑другому. Она всегда говорила, что Финн заслуживает лучшего. Но я, честно говоря, не думаю, что ее неприязнь как‑то связана с прошлым Тоби. Он мог бы быть лауреатом Нобелевской премии и все равно не понравился бы твоей маме. Я думаю… – Папа опустил голову и принялся передвигать по столу разноцветные пластмассовые треугольники. – Я думаю, ей было неловко и стыдно за то, как все обернулось. Что она стала бухгалтером, вышла замуж за скучного счетовода и живет в тихом унылом предместье. Вот Финн: яркая личность, именитый нью‑йоркский художник, со своим шикарным английским бойфрендом. И она: скромный бухгалтер из пригорода, мать двоих детей со своим совершенно обыкновенным и отнюдь не шикарным мужем.

На этот раз в папином голосе явственно прозвучала обида.

– А ты видел мамины рисунки?

– Только раз. Мне показала их бабушка Уэйсс. Твоя мама об этом не знала. Бабушка Уэйсс говорила, что чувствует себя виноватой перед Данни – виноватой, что Данни не получила возможности заняться тем, чем хотела. Я бы сказал, что она рисовала не хуже Финна. Может быть… я, конечно, не специалист… но мне кажется, что даже лучше.

Я подошла к холодильнику, достала пакет молока и разлила по стаканам – себе и папе.

– Не думаю, что мама тебя стыдилась.

Он улыбнулся.

– Спасибо, Джуни. Может, ты и права.

Потом мы какое‑то время сидели молча. Каждый пил молоко и думал о чем‑то своем.

– Папа?

– Да?

– А как же Финн стал моим крестным? Если мама так на него сердилась?

– Нет, на Финна она не сердилась. Как можно сердиться на Финна?! Она злилась на Тоби. Только на Тоби. И Финн стал твоим крестным, когда тебе было уже пять лет. Ты не знала? Твоя мама постоянно думала о Финне. И продолжала надеяться. Потом Финн стал писать, что собирается поселиться в Нью‑Йорке. Но ни разу не упомянул, что поселится там вместе с Тоби. Просто писал, что собирается возвращаться из Англии. Думает купить квартиру в Нью‑Йорке. Вот тогда‑то она и предложила ему стать твоим крестным, и он был на седьмом небе от счастья. Помню, мы еще посмеялись, потому что он написал, что постарается приехать как можно скорее. Как будто дело не терпело отлагательств. – Папа на миг умолк, словно погрузившись в воспоминания. – Может быть, твоей маме казалось, что, если устроить все так, чтобы Финн стал твоим крестным, это удержит его рядом с ней. Как‑то привяжет к нашей семье. А самому Финну, мне кажется, все это виделось по‑другому. Возможно, он думал, что они с Тоби оба станут твоими крестными. И Тоби тоже станет членом семьи, и все будут жить дружно и счастливо. А может быть, я говорю ерунду. Потому что уже очень поздно и я почти сплю.

Он широко зевнул, всем своим видом давая понять, что ему и правда хочется спать. Взял со стола наши стаканы из‑под молока и отнес их в раковину. Потом посмотрел на меня и сказал:

– Ну что, открылись все тайны Вселенной?

Я улыбнулась:

– Если не все, то хотя бы часть.

 

 

На следующий день я сидела в автобусе в гордом одиночестве на заднем сиденье. Я нашла чистый лист в тетради по английскому, что было – вернее, даже особенно и не искала, потому что я мало пишу на английском. Если ты прочитала «О мышах и людях», зачем записывать в тетрадке, что Джордж и Ленни крепко дружили и что смерть Ленни была неизбежна? Ты и так это знаешь и помнишь. Такое не забывается.

Я взяла ручку и написала на чистом листе:

 

«Позаботиться о Тоби…

Этап 1: Звонить ему и приезжать в гости, когда будет возможность.

Этап 2: Придумать что‑то прекрасное и необычное (в работе)».

 

В тот день я ушла из школы пораньше. Решила рискнуть и прогулять труд и самоподготовку, чтобы успеть на электричку в 13.43. Тоби встретил меня в пижаме и пушистом синем махровом халате, в котором напоминал Коржика из «Улицы Сезам». Мне показалось, что его огромные глаза стали еще больше.

– Прошу прощения, у меня тут холодрыга. Но ты заходи. Я всегда рад тебя видеть.

С моей точки зрения, в квартире было совсем не холодно, но я ничего не сказала. А вот за что точно следовало бы извиниться, так это за беспорядок в гостиной. Повсюду стояли грязные тарелки, стаканы и чашки, кассеты валялись отдельно, их коробки – отдельно, и я насчитала как минимум три пепельницы, переполненные окурками и использованными чайными пакетиками. Вообще‑то я не особенно заморачиваюсь на таких вещах, но раньше у Финна всегда царил идеальный порядок, а теперь все здесь казалось другим. Как будто это была чья‑то чужая квартира.

Я взяла пару тарелок и хотела отнести их в кухню.

– Не надо, – сказал Тоби. – Оставь. – Отобрал у меня тарелки и поставил обратно на журнальный столик.

– Да мне нетрудно. Могу помочь прибраться.

– Я знаю. Но это мой беспорядок. – Он вдруг резко умолк и оглядел комнату. Похоже, он что‑то для себя понял и бросил на меня виноватый взгляд.

– Тебе неприятно, да? – спросил он тихо‑тихо. – Неприятно на это смотреть?

Я пожала плечами.

– Ты права. Просто ужас. – Он робко улыбнулся. – Финн бы меня убил, если бы увидел.

«Нет, не убил бы», – подумала я.

– Ладно, давай наведем здесь порядок, – сказал Тоби.

Почти час мы потратили на посуду. Я собирала по всему дому тарелки, чашки, маленькие рюмки из красного хрусталя и относила их в кухню, где Тоби их мыл. Закончив со сбором посуды, я уселась по полу в гостиной и принялась разбирать кассеты, чтобы правильно разложить их по коробкам.

– Вот за это Финн бы вас точно убил, – сказала я, когда Тоби вошел в комнату, на ходу вытирая руки зеленым клетчатым полотенцем.

– Знаю.

Он сел на пол рядом со мной и тоже принялся разбирать кассеты. Я украдкой наблюдала за ним. Поначалу меня напрягала мысль, что многие вещи, которые мне нравились в Финне, возможно, были позаимствованы у Тоби. Это казалось неправильным, очень неправильным. Но теперь я уже начинала задумываться о том, что это, возможно, не так и плохо. Может быть, что‑то получится и в обратную сторону. Если как следует присмотреться, может быть, удастся заметить, как в Тоби проглядывает дядя Финн.

Тоби поставил на место кассеты, которые мы уже разобрали, и посмотрел на меня. Потом улыбнулся и включил магнитофон. Музыка наполнила все пространство. Очень красивая и сложная пьеса для классической гитары. Сперва я решила, что это Бах. Что‑то очень знакомое. Мне казалось, я слышала эту музыку раньше. Может быть, Финн ставил мне эту запись, когда я была у него в гостях.

– Что это? – спросила я.

– Тебе нравится? – Тоби взял с полки еще одну кассету.

– Да. Она такая… – Я на секунду задумалась, подбирая нужное слово. Мне хотелось сказать что‑нибудь умное. – Замысловатая.

– Это хорошо или плохо?

– Хорошо. Заумная – это плохо. А замысловатая – хорошо. Так что это?

– Это я раньше такое играл.

– Вы?!

Он кивнул.

– Но тут вроде звучит две гитары. Или даже три.

– Так в том‑то и фокус. Она поэтому такая сложная. Золотые руки, помнишь?

Я посмотрела на Тоби – такого нескладного, длинного, едва помещавшегося в синем кресле Финна. Теперь я была с ним знакома, но совершенно не знала, что это за человек. Я уже начала понимать, почему Финн был с ним. Начала понимать, что Тоби есть что отдать. А что есть у меня? Что у меня может быть? Похоже, я обречена оставаться посредственностью. Как Сальери в «Амадее». Сальери, который знает, что ничего собой не представляет и что ему никогда не сравниться с Моцартом. И вдобавок ко всему он был злодеем. И в итоге все его возненавидели.

– Да, золотые, – пробормотала я, глядя в сторону.

Я сказала Тоби, что мне нужно в ванную, а сама пошла в спальню и принялась рыться в шкафу и в комоде. Сама не знаю, что я там искала. Может быть, что‑то такое, чего просто не существовало. Какое‑нибудь крошечное подтверждение, что все те часы, которые мы провели вместе с Финном, значили для него так же много, как они значили для меня. Ничего даже близко похожего я не нашла и зачем‑то достала из третьего ящика снизу пару семейных трусов. Развернула их перед собой, держа двумя руками и пытаясь понять, чьи они.

– Если хочешь взять что‑то себе, бери. Не стесняйся.

Я резко обернулась. В дверях стоял Тоби, прислонившись плечом к косяку. Он посмотрел на синие трусы, которые я держала перед собой развернутыми наподобие карты.

– Я бы сказал, что мое исподнее, – не самый удачный выбор, но если надо, бери. Мне не жалко.

Я чуть со стыда не сгорела. Лицо вспыхнуло так, что казалось, оно и вправду сейчас загорится. Я быстро скомкала трусы и положила на крышку комода.

– Извините меня, я… – На глаза навернулись горячие слезы, и я уставилась в пол.

– Эй, – сказал Тоби. – Все хорошо. Не расстраивайся.

Он прошел в комнату и присел на краешек кровати на стороне Финна. Легонько похлопал рукой по покрывалу, приглашая меня сесть рядом. И я села, не глядя ему в глаза. Тоби приобнял меня за плечи, и я сама не заметила, как положила голову ему на грудь. Мы сидели так в полутемной комнате долго‑долго. И за все это время никто из нас не произнес и слова. Я смотрела на фотографии на тумбочке Финна. Тоби на снимке был таким молодым и по‑своему даже красивым – с большими темными глазами и растрепанными волосами. Я прижалась к нему теснее и почувствовала, как его объятия сделались крепче. Мне вдруг стало так хорошо и спокойно. Тоби был таким теплым и добрым и, как ни странно, почти родным. И печальным. Как я сама.

– Знаешь, я много думал… – тихо сказал Тоби. – Ты же знаешь, что я умираю, да?

Раньше он не говорил ничего подобного. Такого важного, определенного и безысходного. Я буквально оцепенела. Как будто мне в голову залили холодный, мгновенно застывающий бетон, который заполнил все крошечные закоулки, где я хранила свои «может быть».

– Да, знаю.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Наверное, да.

– Скажи мне.

– Это значит, что скоро вас здесь не будет.

Тоби кивнул.

– Да, и это тоже. Но еще это значит, что я могу делать все, что хочу. Понимаешь? Мы можем делать все, что хотим. – Мы с ним сидели обнявшись в полутемной спальне, на незастеленной кровати, и на мгновение мне подумалось, что он имел в виду секс. Я так выразительно на него посмотрела, что он сразу отпрянул. Так резко, что я едва не свалилась с кровати. Он сложил руки на груди и сказал: – Нет‑нет‑нет. Ни в коем случае. Господи, Джун, неужели ты подумала…

– Что за пошлые у вас мысли?

Этому фокусу я научилась у Греты. Когда у тебя возникают дурацкие мысли, нужно повернуть дело так, чтобы твой собеседник решил, что это ему в голову приходят всякие гадости, а ты сама вся такая прекрасная, в белом пальто.






Date: 2015-12-12; view: 125; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2019 year. (0.086 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию