Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






Скажи волкам, что я дома 17 page





– Мне все равно, – проговорила я, глядя ей в спину.

Совсем поздно вечером, когда все отправились спать, я потихоньку выбралась во двор к мусорным бакам. Я надеялась, что Грета положила пакет с моими вещами сверху. Но она поступила иначе: высыпала все из пакета и запихала поглубже. Она наверняка вымазалась по уши, пока перерывала мусор, скопившийся за неделю. Но зато поработала на совесть. Мне удалось спасти только елизаветинскую фотографию. Но и она оказалась испорченной. На стороне Тоби все было залито кетчупом. Смотрелось, надо сказать, жутковато: вот я сижу, вся такая красивая и нарядная, рядом с расплывшимся красным пятном. И хотя я говорила, что в жизни не сделаю ничего подобного, в итоге все же пришлось Тоби отрезать.

Вернувшись к себе, я проверила шкаф. Грета выгребла все. Все мои тайные сокровища. Я перебрала вещи на полке в надежде, что Грета хоть что‑нибудь пропустила. Но нет. Ничего не осталось.

Ничего, кроме черных резиновых браслетов. Тех, которые Грета купила, когда ездила в город на распродажу. Которые, как она говорила, были куплены для меня. Которые она аккуратно повесила на металлический крючок на задней стенке шкафа.

Правда, осталась еще «Книга дней» и заварочный чайник. И деньги, которые мне давал Тоби. Я хранила их в ящике с нижним бельем, завернув в белую «малышовую» майку, которую никогда не носила. Я достала из‑под кровати чайник и прижала к себе. Все‑таки он у меня остался. Самый лучший заварочный чайник в мире. Я провела пальцем по изображению танцующих медведей. Они плясали на задних лапах, раскинув передние в стороны, и как будто цеплялись когтями за воздух. Я смотрела на них долго‑долго, а потом вдруг поняла, что они не танцуют. Они просто куда‑то идут, спотыкаясь. Неуклюжие большие создания, которые силятся удержать равновесие, но вот‑вот упадут.

 

 

– Сегодня я не приеду.

– Почему?

– Надо писать дневник. За полторы четверти. Задание по английскому. Личный дневник ученика. И его скоро сдавать.



– В смысле, вам задали вести дневник и учитель его прочитает?

– Да, а я не написала еще ни строчки.

– Бред какой‑то. Весь смысл дневника в том…

– Я знаю. Это просто такое задание. Никто не будет записывать там свои сокровенные тайны. Я не буду писать о вас.

Я сидела на полу в кладовке, прислонившись спиной к стене, но так, чтобы сразу увидеть, если кто‑нибудь войдет в кухню.

– Ну, так можно и вечером написать, – сказал Тоби. Мне показалось, что его голос звучит как‑то резко и хрипло.

– Мне нужно заполнить дневник за четыре месяца. Это, я даже не знаю… пятьдесят записей. Может, и больше. Так что теперь мы, наверно, увидимся на следующей неделе. Или даже еще через неделю.

Мне не хотелось рассказывать остальное. Я просто не в силах была заставить себя рассказать Тоби о том, что произошло между мной и Гретой. И я ему не соврала. Мне действительно надо было писать дневник. Он очень сильно влиял на годовую оценку по английскому, и мне как‑то не улыбалось ее испортить.

Тоби долго молчал.

– Я тебе помогу, – наконец сказал он. – Если тебе нужна помощь и если ты думаешь, что от меня будет толк. Во всяком случае, я мог бы составить тебе компанию.

– Даже не знаю…

– Приезжай. Все лучше, чем сидеть дома одной.

Я не ожидала, что Тоби вызовется помочь.

– Вы не обязаны мне помогать. Я сама справлюсь.

Он вздохнул.

– Я просто хочу тебя видеть.

Я помедлила. Мне самой было не очень понятно, почему я веду себя в духе Греты. Я вполне отдавала себе отчет, каким тоном говорю с Тоби. Я как будто его проверяю. Проверяю, как быстро он сдастся. А ведь я позвонила совсем не за этим.

– Ну, я не знаю… А как именно вы собираетесь мне помогать? Заваривать чай и ставить хорошую музыку или выманивать меня в город пить «Чашу вулкана»?

– Конечно, первое, Джун. За кого ты меня принимаешь?

Я снова помедлила. Подумала, а не сказать ли ему, что я знаю о том, что он сидел в тюрьме. Но не сказала. Просто не смогла.

– Хорошо. Только дайте мне слово, что не будете меня отвлекать, о’кей?

– О’кей‑хоккей, – сказал он, пытаясь, видимо, изобразить американский акцент.

 

Когда я приехала к Тоби, у него играла кассета с каким‑то легким джазом, а сам он сидел в кресле и делал вид, что читает. Сразу видно, когда человек притворяется, что читает: он слишком активно двигает глазами. Вверх‑вниз и по всей странице. Мне почему‑то подумалось, что это притворное чтение – плохой знак. Я тихонько порадовалась про себя, что начала заполнять дневник еще в электричке.

– Я вам кое‑что привезла, – сказала я.

– Правда?

Я вручила ему маленькую коробку, неумело завернутую в «младенчески‑розовую» подарочную бумагу – другой у нас дома не нашлось. Тоби отложил книгу (я увидела, что это был старый потрепанный экземпляр «Кентерберийских рассказов») и взял коробку.

– Она скучная, – сказала я, указав глазами на книгу.

– Ничего. Я люблю все скучное.

Тоби поднес коробку к уху и легонько встряхнул.



– Потом откроете, ладно?

Он кивнул и поставил коробку на каминную полку.

Я отодвинула в сторону журнальный столик, легла на живот на ковре и раскрыла дневник.

– Ну, давай, – сказал Тоби.

– Что?

– Прочитай, что у нас уже есть.

– Не буду я ничего читать.

– Я думал, тебе нужна моя помощь. А как я тебе помогу, если не знаю, что ты уже написала?

Я подумала о записках, которые писал мне Тоби. Это были явно не самые лучшие образцы писательского мастерства.

– Я имела в виду не такую помощь. Я имела в виду, даже не знаю… заварить чай… что‑нибудь в таком роде.

– Ну, пожалуйста.

– Нет. Это личное.

Он посмотрел на меня взглядом из серии «охотно верю».

В конце концов мне надоело выслушивать жалостливые уговоры Тоби, и я уступила его мольбам. Я прочитала ему одну из своих записей, которую он обозвал удручающе скучной и тут же придумал на замену какую‑то смешную ерунду. Таким образом мы охватили несколько страниц, споря и пререкаясь чуть ли не о каждой записи, но в конце концов нащупали хороший рабочий ритм и договорились, что будем выдавать идеи по очереди. Я придумала танец живота, выбор охотничьего сокола и диплом лучшего юного дарования года в номинации «игра на клавесине». Идеи Тоби были гораздо мрачнее. Временная слепота или привидение, обитающее в стиральной машине, но активное только тогда, когда машина работает в режиме деликатной стирки. Мы следили за тем, чтобы бредовые записи перемежались нормальными. Мы курили, смеялись и пили чай с бренди, и я была рада, что решила приехать. Меня слегка беспокоила мысль, что будет, если миссис Линк и вправду прочтет мой дневник, но, по правде говоря, мне было все равно. Думаю, все дело в Тоби. Есть люди, рядом с которыми перестаешь тревожиться по пустякам. И Тоби – как раз из таких. Я решила, что Грета была не права. Во всем.

А потом мы добрались до 5 февраля. В этот день умер Финн.

Поначалу никто из нас не произнес ни слова. Потом Тоби пододвинул ко мне блокнот, который лежал на ковре между нами. Пока что нам удавалось не упоминать Финна в записях. Не то чтобы мы делали это нарочно. Скорее мы оба старались не думать о нем. Старались отвлечься на что‑то другое. Но сейчас было уже невозможно о нем не думать. Эта белая пустая страница ждала, когда ее заполнят словами.

Я могла бы вообще пропустить 5 февраля. Либо оставить страницу пустой, либо написать какую‑нибудь скучную ерунду. Но мне казалось, что это неправильно. Может быть, это глупо, но я не могла так поступить. Это было бы неуважением к Финну.

Я пододвинула блокнот к Тоби.

– Вы первый.

– Джун, пойми, я не могу. Не могу, правда. Тебя здесь не было. Ты не знаешь…

 

Тебя здесь не было.

Ты не знаешь.

 

Сначала я ничего не сказала. Дала словам Тоби проникнуть мне в голову. Дала им пробраться ко мне в сердце. Потом я медленно кивнула и закрыла блокнот. Поднялась на ноги и сделала вид, что смотрю на часы у себя на руке.

– Джун, пожалуйста, не уходи. Я… Ты не знаешь, как это было. Ты не знаешь…

– Замолчите! – закричала я. – Замолчите. Умолкните. Перестаньте это повторять.

Я даже не подозревала, что во мне может быть столько ярости. Я смотрела на Тоби, и мне хотелось броситься на него с кулаками. Я ненавижу насилие. У меня никогда не было тяги к насилию, но конкретно в тот раз во мне начало просыпаться что‑то темное и опасное. Какое‑то черное, жесткое существо шевельнулось внутри и приоткрыло один глаз.

А потом все прошло. Раз – и все. Как будто в груди лопнул воздушный шарик. Вернее, не лопнул, а тихо сдулся, выпуская всю ярость. Я стояла совершенно опустошенная. Взглянув на блокнот у себя в руке, я увидела, что мои ногти буквально впились в голубую картонную обложку.

Тоби смотрел на меня, открыв рот, словно хотел что‑то сказать, но не мог найти слов.

– Простите, – тихо сказала я.

– Не извиняйся. Я сам виноват. – Он опустился на диван. Я села рядом и прислонила голову к его тонкой руке. К той самой руке, которую еще минуту назад мне хотелось ударить кулаком. Тоби запустил пальцы мне в волосы. Я чувствовала, как он расплетает одну из двух моих косичек, а потом заплетает обратно. Расплетает, и заплетает, и повторяет при этом: «Не извиняйся. Я сам виноват». Опять и опять. До тех пор, пока не начало казаться, что он говорит это вовсе не мне.

 

В ту ночь я спала плохо, урывками. Мне снились бумажные волки. Они сами складывались наподобие оригами из страниц «Книги дней». Они вырастали из книги, отряхивались, избавляясь от складок, и превращались в почти настоящих волков. Они спрыгивали со стола и парили в воздухе, прямо над моей кроватью. Они скалили зубы, влажные от слюны. Там, во сне, я старалась загнать их обратно в книгу, но напрасно. Волки знали, где я живу.

– Это всего лишь забавная штука, сделанная умелыми руками, – сказал один зеленоглазый волк.

– Людям нравятся такие штуки, – ответил другой.

А потом я проснулась уже окончательно. Проснулась с таким ощущением, будто вообще не спала.

 

 

В коробке, которую я отдала Тоби, лежали две вещи. Первая вещь: крышка от русского чайника Финна. Я подумала, что это будет символично. Как те кулончики с половинками сердца, которые иногда носят влюбленные или друзья. Когда Грете было двенадцать, они с Кэти Такер носили такие кулончики. Сложенные вместе, они составляли сердечко с надписью ЛУЧШИЕ ДРУЗЬЯ, и Грета с Кэти носили каждая свою половинку на тонкой цепочке «под золото». А потом Кэти соврала Грете насчет ночевки у какой‑то еще подружки, и они перестали быть лучшими друзьями. У Греты была вторая половинка сердечка с ШИЕ сверху и ЗЬЯ под ним. Помню, меня очень смешила эта «шизья».

Я не знала, поймет ли Тоби, что я имела в виду, отдавая ему эту крышку. Мне хотелось, чтобы он понял, что я считаю его одним из лучших людей на свете. Что я и вправду так думаю. И Финн здесь вообще ни при чем.

А еще в той коробке лежал мой паспорт с запиской на маленьком клейком листочке, прилепленном на странице с моей дебильной фотографией. «Мы можем поехать в Англию».

Я пыталась придумать, как устроить так, чтобы никто ничего не узнал, но поняла, что это невозможно. Поэтому план был такой: я оставлю записку и позвоню родителям, как только приеду на место. Они будут знать, что со мной все в порядке и что я вернусь. Конечно, потом мне влетит – грандиозный скандал обеспечен, – но меня больше не волновали такие вещи.

Может быть, мы проведем там всего лишь пару дней, но мне уже представлялось, как это будет. Как в «Комнате с видом» и «Леди Джейн». Я буду заботиться о Тоби. Это будет очень романтично. Романтично не в смысле «любовь‑морковь‑сопли‑в‑сиропе», а в том, другом, смысле. Это будет самое лучшее, что я могу сделать. Я ни в чем не блистаю. Учусь я средне, по английскому – средне, по математике – тоже. Но о Тоби я позабочусь не средне. Я постараюсь и сделаю все на «отлично». На этот раз я все сделаю правильно.

 

 

Я сидела на полу в гостиной и собирала пазл из 750 кусочков с изображением одного из витражей Шартрского собора. Этот пазл Финн привез мне в подарок из Франции. Было всего пять часов, и до прихода родителей оставалось еще часа два, если не больше. Но тут в гостиную неожиданно вошел папа с умирающим видом.

– Желудочный грипп, – объявил он, опустившись на диван. Закрыл глаза и прижал ладонь к животу. Потом принюхался, шумно втянув носом воздух, и позеленел еще больше. – Ох, чертова мультиварка.

– Принести тебе имбирного эля и… ну, не знаю… может быть, грелку?

Он улыбнулся, не открывая глаз.

– Что? – спросила я.

– Да нет, ничего.

– Нет уж, говори.

– Да говорю ж, ничего. Мне просто приятно. Что тебе хочется позаботиться о своем старом больном отце.

Звякнул таймер мультиварки. Я пошла в кухню, сняла крышку и размешала рагу. Потом налила два стакана имбирного эля – себе и папе – и отнесла их в гостиную. Оказалось, что папа лежит на боку на полу и перебирает кусочки пазла.

– Ничего, если я помогу? – спросил он.

– Конечно, ничего.

Это очень сложный пазл. В основном состоящий из двух цветов: насыщенно‑красного и синего, и даже после того, как мы разобрали их на две кучки, дело шло медленно. Я пыталась составить фрагменты картинки из красных цветов, а папа бился над синими.

– Скоро все это закончится. Да, Джуни?

– Что?

– Период подачи налоговых. Скоро закончится. Слава богу.

– Но ведь это, наверное, не так уж и страшно.

Папа выразительно взглянул на меня, мол, «ты шутишь».

– Тогда почему ты остаешься на этой работе?

Мне и вправду хотелось это понять. Понять, почему люди все время делают то, что им откровенно не нравится. Как будто жизнь – это сужающийся тоннель. Когда ты только родился на свет, тоннель был широченным. Ты мог стать кем угодно. Но уже через секунду после рождения тоннель сужается вдвое. Если ты мальчик, ты уже точно не станешь матерью – и вряд ли будешь работать маникюршей или воспитателем детского сада. Потом ты растешь, и все, что ты делаешь с самого раннего детства, потихоньку сужает тоннель все больше и больше. Ты упал с дерева и сломал руку – подающим в бейсболе тебе не быть. У тебя одни двойки по математике – распрощайся с мечтой стать ученым. Как‑то так. День за днем, год за годом, пока стены тоннеля не сомкнутся почти окончательно. Ты становишься пекарем, библиотекарем или барменом. Или бухгалтером. И все, дело сделано. А в тот день, когда ты умираешь, тоннель становится таким узким, что сквозь него не протиснешься с грузом всех этих бесчисленных невоплощенных возможностей – и тебя просто расплющивает в лепешку.

– Почему я остаюсь на этой работе? – переспросил папа. – Это же элементарно. Ради тебя. Ради вас с Гретой и вашей мамы.

– Ясно. – Мне вдруг стало грустно. По‑настоящему грустно, что кто‑то готов впустую растратить всю свою жизнь ради того, чтобы кому‑то другому было хорошо. – Спасибо.

Папа улыбнулся так широко, что стала видна узкая щелочка между его передними зубами.

– Не за что. – Он вдруг зажал рот ладонью. – О, нет… – Он со всех ног бросился в ванную.

Я сидела на полу в гостиной и смотрела на свои кусочки. На всевозможные оттенки красного. Сидела и думала о Финне. Он делал все, что хотел. Точно как говорила мама. Он не давал тоннелю расплющить себя. И все же… теперь его нет. В конце его все же расплющило до смерти, которую он выбрал сам. Возможно, Тоби был прав. Возможно, ты можешь жить так, как хочешь, только когда стоишь на пороге смерти.

Я еще долго сидела, перебирая кусочки пазла, но не сумела сложить даже маленького фрагмента. Это был по‑настоящему сложный пазл.

А потом мне в голову пришла одна мысль: может быть, будет достаточно и того, чтобы прочувствовать и осознать, что когда‑нибудь ты умрешь, что ты не сможешь жить вечно? Может быть, этого будет достаточно?

Мне тут же вспомнилась еще одна вещь, а именно – папина фраза. «Скоро все это закончится». Я подошла к календарю, висевшему на стене в кухне. Родители заказали его, чтобы дарить клиентам. Календарь с надписью «Элбас и Элбас. Счетоводы». На нем была только одна картинка: пасторальная сцена с ослепительно‑голубым озером у подножия гор с белыми шапками снега на вершинах. 13 апреля. Через два дня. Если прибавить еще неделю на продление срока заполнения деклараций и на всякую канцелярско‑архивную рутину, у меня оставалось почти полторы недели сиротства. В первый раз в жизни мне захотелось, чтобы период подачи налоговых деклараций длился как можно дольше. В первый раз в жизни мне было нужно побыть сиротой.

 

 

С того дня, когда Грета залезла в мой шкаф, она как будто вообще перестала меня замечать. Если я была в кухне, завтракала перед школой, Грета даже не пила кофе – сразу же выходила на улицу ждать автобуса. Если я делала уроки за кухонным столом, Грета поднималась к себе. Когда мы встречались в школьных коридорах, Грета демонстративно отворачивалась. У меня было ощущение, что ей хочется, чтобы я исчезла. Чтобы меня вообще не было.

Но меня это не волновало. Мне было уже все равно. Все равно, что она постоянно ходит с опухшими красными глазами. Все равно, что она перестала общаться с друзьями и даже в столовой сидит одна. Мне было уже все равно, что по окончании учебного года Грета может уехать из дома. У них там есть что‑то вроде школы‑интерната, где живут юные актеры «Энни», и если Грета получит роль, она переедет туда. А сразу оттуда переберется в Дартмут и будет учиться в университете. И все. Больше никакой сестры. Иногда мне казалось, что я прямо жду не дождусь, когда это случится. Так я себе говорила и сама в это верила.

Но время от времени я все‑таки заходила на репетиции, рассуждая примерно так: может быть, если Грета увидит меня в зале, она подумает, что я больше не вижусь с Тоби. Это была жалкая хитрость, и я сомневалась, что Грете это по‑прежнему интересно, но все равно иногда приходила на репетиции.

Я никогда не садилась и даже не проходила в зал. А вставала поближе к двери, чтобы можно было тихонько уйти, если станет уж совсем скучно. Как‑то раз, когда я стояла там и изнывала от скуки, наблюдая, как мистер Небович пытается скоординировать действия кордебалета и массовки, я вдруг заметила Бена Деллаханта. Он махал мне с балкона, свесившись через перила. Я не сразу сообразила, что он машет не просто так, а приглашает меня подняться в осветительскую кабинку. Я запрокинула голову и обвела взглядом верхний ярус. Бен кивнул и снова махнул рукой. Мне не хотелось никуда подниматься. Одно только присутствие Бена сразу напомнило мне о том, какой я была дурой.

– Поднимайся, Элбас! – крикнул он.

Пришлось подняться. А что было делать?

Бен с улыбкой открыл мне дверь, ведущую с балкона в осветительскую кабинку. Кроме Бена, там сидели еще Пит Лоринг и Джон Антмайер. Я тоже присела на раскладной стул, ближайший к двери.

– Мышки плакали, кололись, но продолжали есть кактус? – сказал Бен.

– Что‑то типа того.

– Нет, я серьезно. У тебя вид человека, умирающего от скуки. Но ты все равно ходишь и ходишь на репетиции. Зачем, интересно?

Мне вдруг захотелось сказать ему правду. На какую‑то долю секунды мне захотелось выдать Бену Деллаханту все свои страшные тайны, прямо там, в этой темной кабинке. Пусть он узнает, какая я на самом деле. Пусть узнает, что мне наплевать на его Тину Ярвуд. Но, разумеется, я ничего не сказала. Вернее, сказала, но совершенно не то:

– Я обещала помочь Грете.

– А чего бы ей вдруг понадобилась твоя помощь? Да и вообще, как‑то не очень похоже, что ты чем‑то там помогаешь.

Я скрестила руки на груди.

– Слушай, я сюда не рвалась. Ты сам меня позвал. Могу и уйти.

– Нет. Извини. Уже заткнулся.

Пит с Джоном участия в разговоре не принимали. Они сосредоточенно передвигали туда‑сюда переключатели на осветительском пульте. Джон лишь раз взглянул на меня, а Пит вообще меня не замечал. Сидел, склонив голову, как будто его смущало присутствие в кабине девчонки – даже такой, как я. Антония вышла на сцену и запела «Dites‑Moi».

– Слушай, ты же учишь французский, да? – спросила я Бена.

– Ага.

– А как переводится dites‑moi?

Бен на секунду задумался. Постучал указательным пальцем по воздуху, словно отбивая ритм песни и проговаривая про себя текст.

– Скажите мне, почему. Да, все верно. Скажите мне, почему. Потом что‑то типа «жизнь так прекрасна». Скажите мне, почему жизнь так прекрасна. Скажите, почему жизнь прекрасна, и солнце, и облака, и все такое голубое. – Он смущенно умолк и быстро добавил: – Ну, в смысле, небо голубое.

– Да. Голубое небо. Я поняла.

На сцену вышла Грета. Они отрабатывали эпизод, в котором лейтенант Кейбл сообщает Кровавой Мэри, что не может жениться на ее дочери, потому что она не белая. По сценарию Кровавая Мэри на этом месте должна впасть в ярость, и Грета сыграла прямо‑таки настоящую психопатку. Она стала тыкать пальцем в грудь Крейга Хорвелла, игравшего Кейбла, с такой силой, как будто и вправду хотела проткнуть его насквозь. Крейг, кажется, не на шутку перепугался. Я заметила, как он взглянул на мистера Небовича – словно надеясь, что тот вмешается и спасет его от взбесившейся Греты. Я в жизни не видела Грету в таком состоянии. В жизни не видела, чтобы она так бесновалась. Она как будто сводила счеты с несчастным Крейгом. Как будто Крейг сломал ей жизнь, но она этого так не оставит, и сейчас он заплатит сполна. Но чем дольше я наблюдала за Гретой, тем ясней становилось, что это не ярость, а скорее точка. Безысходное отчаяние. Со стороны это смотрелось так, словно она добивается, чтобы кто‑то заметил, что у нее едет крыша. Но никто ничего не заметил. Никто, кроме меня. Которая сидела на темном балконе и наблюдала за тем, как ее сестра занимается саморазрушением.

Когда Грета ушла со сцены, Бен обернулся ко мне и сказал:

– Знаешь, она играет гениально.

Я кивнула:

– Конечно, знаю.

Потом мы какое‑то время сидели молча.

– Слушай, в тот вечер в лесу я…

– Не волнуйся. Я уже все забыла.

– Ну… я тебя поцеловал, неужели не помнишь?

Я не смогла удержаться и рассмеялась. Большинство людей сразу же отстают, когда им говорят о провалах в памяти. Большинство – да, но только не Бен Деллахант.

– Не волнуйся. Я ничего не скажу Тине. – После этого я встала и ушла.

Я решила дождаться конца репетиции и встретить Грету на школьном крыльце. Я не знала, что скажу ей, но, когда я увидела ее на сцене, такую маленькую и несчастную, мне захотелось хоть что‑нибудь для нее сделать. Может быть, я скажу, что простила ее за то, что она выбросила на помойку все мои сокровища (хотя на самом деле, конечно же, не простила). А может быть, попрошу помочь мне с макияжем, и в процессе этого она мне расскажет, что с ней происходит. Расскажет всю правду. Закатное небо было оранжево‑розовым. Словно морская раковина изнутри. Я наблюдала за ребятами, нарезающими круги по школьному стадиону. Когда они пробежали уже три круга, а Грета так и не появилась, я решила пойти домой. Но не через лес, а по городу. Потому что так дольше. Иногда это именно то, что нужно: выбрать самую долгую дорогу домой.

 

 

Я стояла у стола в кухне Финна. Пахло горелым, потому что Тоби пытался поджарить тосты, и они у него подгорали даже при том, что он стоял прямо над тостером. С того дня, когда мы заполняли дневник, прошла почти целая неделя. Тоби позвонил мне и сказал, что сожалеет о том, как все получилось в последний раз. Сказал, что его мучает совесть и он хочет загладить вину. После уроков я села на электричку, а от вокзала поехала на метро. Я уже не боюсь ездить на метро одна, а так гораздо дешевле, чем на такси.

– Ну, и как вам такая идея? – Я была уверена, что Тоби понравится мой план поездки в Англию. План был идеальный.

– Насчет чего?

– Ну, насчет паспорта… и путешествия.

Я снова почувствовала себя идиоткой. Я вся сияла, как медный таз, а Тоби как‑то не проявлял бурной радости.

– А, ты об этом…

– Вы говорили, что мы можем делать все, что хотим. Вот я и надумала съездить в Англию. Вы мне все там покажите. Старинные замки и… даже не знаю… все, что там есть. Ваш родной город… я посмотрела по карте. Покажете мне вересковые пустоши. Ну, знаете, как в «Грозовом перевале». Мы могли бы поехать летом. Я пока не продумала все детали, но, может быть, я попрошу маму отправить меня в летний лагерь, и тогда…

Тостер щелкнул и выбросил почерневший кусок хлеба. Тоби осмотрел его с обеих сторон, попробовал соскрести горелую корку и скреб ее до тех пор, пока тост едва не развалился на части. Тоби бросил его на тарелку, повернулся ко мне и сказал:

– Джун, мне, честное слово, очень жаль. Но ничего не получится.

Он открыл кухонный шкаф, достал мой паспорт и протянул мне. Потом мы пошли в гостиную. Тоби достал из заднего кармана пачку сигарет и рассеянно закурил, даже не предложив сигарету мне.

Я бросила паспорт на журнальный столик, стоявший между нами. Мне было ужасно обидно, ведь я потратила столько времени, чтобы придумать такой замечательный план. Обыскала весь дом, пока не нашла коробку, где хранятся наши паспорта. И целую вечность искала ключ.

– Почему не получится? Вы говорили…

– Старинные замки, Джун? «Грозовой перевал»? Господи. Я родился на окраине Лидса.

– Ну, ладно… не знаю… да все, что угодно. Покажите мне, что хотите. Покажите свою Англию.

– Это будет смешно. Смехотворно.

– Это неважно.

– Джун, я не могу просто так взять и увезти тебя за границу. Финн никогда бы… Тебе сколько лет? Четырнадцать? Пятнадцать? – Тоби думал, что мне, может быть, уже пятнадцать. Я едва не улыбнулась, но все же сдержалась. – И плюс к тому…

– Что?

– Если я пересеку границу, меня уже не пустят обратно. Понятно? Мне нельзя уезжать. – Он смотрел себе под ноги, словно ему было стыдно за себя. – Мне очень жаль, Джун. Я знаю, я обещал тебе все, что угодно, но…

– А что в этом плохого? Разве плохо остаться в Англии?

Тоби медленно покачал головой:

– Для меня? Да. Очень плохо. Ужасно. И до лета еще надо дожить.

Была уже середина апреля. До лета оставалось всего полтора месяца, о чем я и собиралась сказать Тоби, но потом посмотрела на него внимательнее. У него под глазами лежали серые круги. Когда он затягивался сигаретой, его щеки буквально вваливались. Я вдруг поняла, что он пытался сказать.

– Но Финн хотел…

– Ты не знаешь, чего хотел Финн, – резко перебил меня Тоби. На миг мне показалось, что я разговариваю с Гретой. Я забросила рюкзак на плечо и направилась к выходу. Но все‑таки остановилась и обернулась.

– Я знаю. Знаю, чего он хотел. Он хотел, чтобы о я вас позаботилась.

Тоби затушил сигарету в пепельнице и улыбнулся – в первый раз за все время, пока я была у него в тот день. А потом расхохотался. Он смеялся надо мной. Смеялся так, что упал в кресло, не в силах устоять на ногах. Да, ему было очень смешно. Я вспыхнула и развернулась, чтобы уйти. Но остановилась в дверях, достала из рюкзака «Книгу дней», открыла ее и принялась перелистывать в поисках нужной страницы.

– Можете смеяться сколько угодно. Но он так написал. Вот здесь. Написал четко и ясно: «Позаботься о Тоби». Это достаточно убедительное доказательство?

– Джун, я смеюсь не над тобой.

Я вдруг разозлилась. И не смогла сдержать злость.

– Он написал, что у вас никого не осталось. Вообще никого.

Тоби не отвел взгляд. Он уже не смеялся, а улыбался мягкой, понимающей улыбкой.

– Это правда. – Он поднялся с кресла, подошел к окну, запустил руку в большую синюю вазу, стоявшую на подоконнике, и достал сложенный листок бумаги. Медленно развернул его и протянул мне.

Листок был мятым и потертым на сгибах, как будто его разворачивали и читали тысячу раз.

 

«Любимый,

я сказал почти все, что надо было сказать. Осталось только одно – последнее. Пожалуйста, позаботься о Джун вместо меня. Обещай, что не оставишь мою дорогую, мою единственную девочку.

В моем сердце столько любви, что оно просто разрывается…

Финн».

 

Я перечитала записку дважды – слово за словом, – представляя себе, как Финн выводил эти корявые буквы дрожащей рукой. Потом оглядела комнату. Две черно‑белые фотографии, о которых я всегда думала, что это руки моего дедушки. Но оказалось, что это руки дедушки Тоби. Старый резной сундук, в котором Финн хранил одеяла и пледы. Дверь в спальню Финна, снова плотно закрытая. Хранящая личные тайны. Я еще раз перечитала записку, смущаясь и чувствуя себя полной дурой.

– Иди сюда, – сказал Тоби.

Я покачала головой. Значит, вот как все было. Все это время я пыталась разглядеть в Тоби что‑то от Финна, и Финн и вправду незримо присутствовал рядом с нами. Все, что делал для меня Тоби, исходило от Финна. Я почувствовала, как внутри у меня разливается приятное мягкое тепло. Вспомнила день похорон, когда впервые увидела Тоби. Вспомнила, как Тоби пытался поймать мой взгляд. Как на свой неуклюжий лад он старался сдержать обещание, данное Финну. Точно так же, как старалась и я сама.






Date: 2015-12-12; view: 116; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2019 year. (0.027 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию