Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






Скажи волкам, что я дома 15 page





И Грета пошла. Она держалась за меня и спотыкалась на каждом шагу, но все‑таки шла сама. Я выбрала путь вдоль реки. Нам нельзя было возвращаться к школе – из‑за полицейских. Пришлось идти через лес и выйти на Эвергрин‑Секл, как в прошлый раз. Грета висела на мне, как тяжелый мешок, но в какой‑то момент встала как вкопанная и отпустила мое плечо.

– Грета, пойдем.

Но она не двигалась с места.

– Помнишь салон красоты?

Я подумала: «Ну, вот опять! Я тащу Грету домой, а она предается воспоминаниям». Сперва я разозлилась. Не конкретно на Грету, а вообще на весь свет. А потом Грета взяла меня за руку и провела пальцем по каждому из моих ногтей.

– Помнишь, как мы тебе делали ногти из лепестков герани? – спросила она, и вся моя злость разом куда‑то делась. Потому что я помнила, да.

Салон красоты – это была наша с Гретой игра, в которую мы играли, когда были маленькими. Когда еще были лучшими подружками. Мы с ней менялись ролями. Когда наступала моя очередь быть посетительницей, я садилась на траву на лужайке, а Грета собирала во дворе «материалы»: лепестки герани, белые пушинки посконника и крошечные дикие фиалки. Потом я ложилась на спину, раскинув руки, и сестра приступала к работе. Клала фиалки мне на веки, посыпала мои волосы пушинками посконника и прилепляла к ногтям на руках и ногах ярко‑красные лепестки герани, тщательно подбирая их по размеру. Потом громко кричала: «Это надо заснять!» – и щелкала языком, изображая, что фотографирует меня невидимым фотоаппаратом, чтобы запечатлеть это мгновение навечно.

Потом я медленно поднималась, стараясь, чтобы вся эта красота не осыпалась. Обычно мне удавалось сохранить только «ногти» на ногах и пушинки в волосах. Но и этого было достаточно. Особенно мне нравились «ногти». Лепестки были и вправду похожи на яркий лак.

Стыдно признаться, но в последний раз мы играли в салон красоты, когда мне было одиннадцать, а Грете тринадцать. Мы обе знали, что давно выросли из этой игры – в то время Грета уже начала краситься по‑настоящему, – но мы знали также, что нам она нравится и что, когда ты вдвоем с сестрой, можно дурачиться, и впадать в детство, и делать всякие глупости, не стесняясь и не стыдясь.



– Ложись, – сказала Грета.

Сначала я не поняла, но потом до меня дошло. Грета хотела сыграть в салон красоты прямо там, в лесу. Я потащила ее за собой.

– Еще чего!

– Ну, давай, Джун. Как раньше.

– Как раньше?! О чем ты говоришь? Ты же сама обозлилась. Сама все испортила. Все, что у нас было раньше!

Она ничего не сказала на это. Но убрала руку с моего плеча.

– Ты никогда не задумывалась, что у меня тоже есть сложности? – спросила я. – Что мне приходится как‑то справляться… со всяким разным?

Грета уже опередила меня на пару шагов. Она обернулась и рассмеялась.

– Бедненькая мисс Сама Доброта. Вся в делах, вся в заботах, – сказала она. – Может, мне тоже пойти заразиться СПИДом? Тогда все будут со мной носиться, всячески меня лелеять и холить…

– Замолчи, Грета. Не надо.

– Тогда я буду достаточно интересной для тебя, Джун? Достаточно трагической? – Она одарила меня убийственным взглядом и рванула вперед, как будто вдруг окончательно протрезвела.

– Подожди! – крикнула я. Но она и не подумала остановиться. Мне пришлось бежать со всех ног, чтобы не потерять ее из виду. В бледном свете луны лес казался серебряным. Я боялась, что Грета свернет куда‑нибудь не туда и заблудится и мне снова придется ее искать. Но мои опасения были напрасны. Она повернула именно там, где нужно, и вышла прямо на Эвергрин‑Секл, где я наконец‑то ее догнала.

Весь остаток пути мы прошли молча. Я смотрела на спину Греты. На ее длинные спутавшиеся волосы, в которых застряли комочки земли и клочки бурых листьев. Что происходит с моей сестрой? А если бы я не пришла за ней? Сколько времени она пролежала бы в этих влажных холодных листьях? И каково бы ей было проснуться одной, в темноте, в чаще леса под вой волков?

– Грета, ты должна мне сказать, что происходит. Ты меня правда пугаешь. Я все расскажу маме с папой. Если так пойдет дальше, придется им все рассказать.

Она обернулась ко мне и улыбнулась.

– Нет, не расскажешь. Мне тоже есть что рассказать. Рассказать им, что ты пропадаешь неизвестно где? Рассказать, что ты начала курить?

– Господи, Грета. Я же не из вредности это говорю. Я хочу как‑то тебе помочь. Правда хочу. Что бы там ни было, я тебе помогу.

Мы как раз завернули в переулок между домами Олтов и Деронзи. Грета резко остановилась и присела на край тротуара. Я села рядом. Свет фонаря, стоявшего прямо над нами, заключил нас обеих в маленький желтый кружок, как бы отделив от всего остального. Грета посмотрела на меня усталым пьяным взглядом.

– Тебе правда страшно, Джун? Правда?

– Да. Конечно, мне страшно.

Мне показалось, что Грета сейчас заплачет.

– Это хорошо, – сказала она, а потом вдруг обняла меня. Обняла по‑настоящему, крепко‑крепко. От нее пахло спиртом и прелыми листьями, но за этими запахами все‑таки ощущался нежный свежий аромат «Жан Нате». Она прошептала мне в ухо: – Мне тоже, Джуни. Мне тоже страшно. Я так боюсь…



– Чего ты боишься?

Она легонько погладила меня по щеке тыльной стороной ладони и прижалась губами к моему уху:

– Всего.

 

 

На следующий день мы обе спали допоздна. Наверное, проспали бы вообще до полудня, но мама подняла нас в половине одиннадцатого. Мы должны были ехать к Инграмам на барбекю. Каждый год под конец периода подачи налоговых деклараций Инграмы устраивали барбекю для наших родителей. Чтобы помочь им развеяться и отметить выход на финишную прямую.

Я была вовсе не против того, чтобы съездить к Инграмам, а вот Грета всячески отбрыкивалась от поездки, изобретая всевозможные отговорки. В конце концов ее все же заставили ехать, мотивировав это тем, что Мики обидится, если она не приедет. Но, как оказалось, самого Мики не было. Он ушел куда‑то с друзьями. И еще нам сказали, что он просит не называть его Мики. Он теперь откликается только на Майка. В общем, взрослые занялись приготовлением мяса, а мы с Гретой (которая явно мучилась похмельем) уселись на качелях на заднем дворе. Грета просто сидела, ковыряя землю носком ботинка. А я раскачалась сильно‑сильно – так, что одна стойка старых качелей слегка поднималась и даже почти выходила из ямки при каждом моем взлете. Как будто сами качели хотели сорваться с места и улететь прочь, унося и нас тоже.

– Может, хватит уже? – сказала Грета.

– Нет, – ответила я, продолжая раскачиваться.

Она слезла с качелей и встала, повернувшись в сторону стола, за которым сидели все взрослые со стаканами пива и вина. Папа привез с собой «Тривиал Персьют», и хотя у Инграмов уже давно была эта игра, он все же подбил их сыграть. Я услышала мамин смех, и мне захотелось зажать уши руками. Потому что мне было сложно не думать о том, что я узнала о ней. У меня не укладывалось в голове, как человек может быть таким сильным, правильным и нормальным и в то же время – таким жестким, обидчивым и упрямым. И еще – непримиримым и злым. Вот это было сложнее всего. Лишь в последние несколько лет я стала воспринимать Финна и маму как брата и сестру. Раньше я как‑то и не понимала, что они могут быть кем‑то еще, а не только моей мамой и моим дядей. Может быть, Финна и маму тоже возили в гости на барбекю, куда им совсем не хотелось. Может быть, они тоже сидели на старых качелях на заднем дворе и изнывали от скуки, точно так же, как мы с Гретой. И доверяли друг другу свои секреты. Точно так же, как мы.

Грета зажала рот рукой, тяжело сглотнула, пытаясь подавить рвоту, потом сделала глубокий вдох и села обратно на качели. Я пыталась придумать, как завести разговор о вчерашнем. Так, чтобы Грета не послала меня сразу. Я сидела, держась за цепи качелей локтями, а руки прятала в карманах. Потому что на улице было холодно. Слишком холодно для барбекю, хотя все упорно делали вид, что погода самая подходящая. В левом кармане лежала какая‑то странная штука, и я даже не сразу сообразила, что это игральная кость, которую дал мне Бен. Я вынула руки из карманов и, как только качели поднялись до высшей точки, спрыгнула на землю.

– Смотри, что у меня есть, – сказала я, протянув Грете раскрытую ладонь. Я сама в первый раз видела эту игральную кость при нормальном дневном освещении. Как оказалось, она была даже красивой. Из прозрачного синего пластика, с десятью гранями. Как две пятигранные пирамидки, склеенные основаниями. Как большой драгоценный камень с вырезанными на нем цифрами.

Грета посмотрела без всякого интереса.

– Ага, и что это?

– Кубик для «Драконов и подземелий». Бен подарил.

Грета тут же оживилась.

– А‑а, – сказала она. – Замысловато‑заумные ритуалы ухаживания. Все не как у людей.

Я почувствовала, что краснею. Как бы мне ни претило притворяться, что между нами с Беном что‑то такое, это был единственный способ вызвать Грету на разговор. Я уже видела, что мне удалось ее «зацепить». И потом, я и вправду немного смутилась. Ведь вчера Бен меня поцеловал.

– Ты вчера его видела? В этом его плаще?

Грета покачала головой.

– А ты, как я понимаю, видела. – Она подняла брови и усмехнулась.

Я кивнула с загадочным видом, чтобы поддержать ее интерес. Грета смотрела на меня так, словно читала мои мысли.

– Знаешь, Джун, мне надоело тебе подыгрывать. Так что кончай притворяться.

– В чем притворяться?

– Ничего у тебя с Беном нет.

Самый‑то смех, что на этот раз кое‑что все‑таки было. Бен меня поцеловал. Это был неуклюжий и быстрый поцелуй. И, возможно, он вообще ничего не значил. И все же он был настоящим.

– Знаешь что, Грета? Ты очень много чего не знаешь. Ты думаешь, что знаешь все, но на самом‑то деле…

– Я знаю, что видела своими глазами, как Бен ушел вчера с Тиной Ярвуд.

Я быстро отвернулась, сама удивляясь тому, как сильно меня задели эти слова.

– Ага, – сказала я, чуть погодя.

Не то чтобы я целыми днями мечтала о Бене Деллаханте. По правде говоря, он мне не особенно‑то и нравился. Да, он очень умный. Но слишком много о себе воображает. И совсем не похож на Финна или Тоби. И все‑таки, все‑таки… Когда Грета сказала про Тину Ярвуд. Когда я подумала о том поцелуе. Как я потом покраснела, словно он действительно что‑то значил. Когда я подумала обо всем этом, у меня в горле встал ком. Ничего не изменилось. Я опять оказалась последней дурой. Идиоткой, которая не в состоянии понять, что она никому не нужна.

Грета смотрела на меня и ухмылялась. Она видела, что задела меня за живое, и явно злорадствовала про себя. И хотя я понимала, что не надо этого говорить – и уж тем более Грете, – я произнесла прямо в ее ухмыляющееся, похмельное лицо:

– Бен мне вообще неинтересен, Грета. У меня есть бойфренд в городе. Он старше меня. И даже старше тебя. Я езжу к нему, и мы с ним курим, и пьем, и делаем все, что хотим. – Я едва не проболталась о своей задумке. Едва не сказала, что собираюсь поехать в Англию. Но мне все‑таки хватило ума вовремя остановиться.

– Врешь, – сказала она с такой злобой, что сразу стало понятно: она поверила. Во всяком случае, не исключала возможность, что это может быть правдой.

Я пожала плечами.

– Думай что хочешь.

– Уж подумаю, да. Можешь не сомневаться.

Я так старалась изобразить полную невозмутимость, что это отняло у меня все силы. Я села на качели. Меня буквально трясло. Я никак не могла успокоиться. Это надо же было быть такой дурой! Взять и выболтать все Грете! И еще неизвестно, чем все это обернется. И для меня, и для Тоби. Я поднялась и хотела уйти, но все же решила спросить:

– Кстати, откуда ты знаешь то место в лесу?

Грета улыбнулась:

– Я тебя видела, Джун. И у холмов есть глаза…

– В каком смысле?

Она смотрела на меня с такой самодовольной ухмылкой, что мне вдруг стало страшно. Страшно услышать, что она скажет. Но мне надо было знать.

– Ну, давай. Говори.

– Я за тобой проследила. Как‑то раз заметила, как ты пошла в лес после школы. Еще осенью, в самом начале учебного года. И пошла за тобой. Видела, чем ты там занималась. Как ты играла там в эти свои чеканутые игры. Разговаривала сама с собой. Напялила это дурацкое старое платье. И эти твои распрекрасные сапоги.

– Ты шпионила за мной?

– И не раз.

Я стояла, глядя на Грету во все глаза. Наверное, я должна была обидеться или смутиться, но почему‑то не чувствовала ничего. Ничего, кроме ярости. Я молча развернулась и пошла прочь. Меня по‑прежнему трясло, и я сжала кулаки, чтобы унять дрожь. Крепко стиснула в руке синюю игральную кость и снова подумала о Бене. Потом размахнулась и зашвырнула кость в дальний конец лужайки. Через пару месяцев ее раскромсает газонокосилка. И хорошо. Я подошла к столу и села вместе со взрослыми. Сделала вид, что хочу поиграть в «Тривиал Персьют», и изображала живой интерес до тех пор, пока не пришло время ехать домой.

 

 

Первого апреля президент Рейган выступил по телевизору с большой речью о СПИДе. Это было его первое выступление на эту тему. Безусловно, он знал о СПИДе уже давно, но предпочитал умалчивать о проблеме. И вот теперь решил высказаться. В частности, он говорил о том, что всем гражданам – и особенно подросткам – следует прекратить заниматься сексом. Он не сказал этого прямо, но такова была основная идея. Кстати, не такая уж и плохая мысль, с моей точки зрения. Я имею в виду, почему все так зациклены на сексе? Разве это так важно? Почему люди не могут жить вместе просто потому, что им приятно общаться друг с другом? Ведь бывает же так, что человек тебе нравится больше всех остальных, и тебе хочется с ним разговаривать, что‑то делать с ним вместе и просто быть рядом.

Если у тебя есть такой человек, разве так уж обязательно заниматься с ним сексом? Можно просто сидеть обнявшись и слушать дыхание друг друга. Можно прижаться ухом к спине этого человека и слушать, как бьется его сердце, и знать, что вы оба сделаны из одной материи. Ведь так можно, да?

Иногда, если стоишь очень близко к кому‑то, даже трудно понять, у кого из вас урчит в животе. Вы смотрите друг на друга, оба извиняетесь – мол, это у меня, – а потом оба смеетесь. Для того чтобы такое произошло, вовсе не надо никакого секса. Когда твое тело забывает, как распознать, голодно оно или нет. Когда ты принимаешь чей‑то чужой голод за свой.

Однажды такое случилось, когда я гостила у Финна. Мне тогда только‑только исполнилось тринадцать. Мы с ним стояли у окна и глядели на улицу – высматривали мою маму. Она пошла в «Блумингдейл» покупать подарок на свадьбу каких‑то знакомых, которых они с папой знали по работе, и мы с Финном хотели увидеть, как она идет по улице в своем длинном дутом пальто, с огромным пакетом из «Блумингдейла». Нам обоим это нравилось – наблюдать за кем‑то сверху, когда он не знает, что ты его видишь. Мы оба понимали, что, когда наблюдаешь за кем‑то вот так – незаметно, исподтишка, – иногда удается мельком увидеть человека таким, какой он на самом деле. И вот, хотя на улице было холодно, мы с Финном высунулись из окна. Мы стояли так близко друг к другу, что едва не касались плечами. Время от времени Финн растирал мне спину, чтобы я не замерзла. Перед тем как открыть окно, он надел синюю вязаную шапку – почти такую же синюю, как его глаза, – а мне дал теплый красный шарф.

– Слушай, Крокодил…

– Что?

– Твоя мама сказала, что поговорила с тобой. Обо мне. О том, что со мной происходит.

После того разговора в кафе «Маунт Киско» прошло почти два месяца, но я не рассказывала о нем Финну. Я ничего ему не говорила и вела себя так, словно вообще ничего не знаю. Просто не могла по‑другому. У нас было не так много времени, и мне не хотелось испортить то немногое, что нам еще оставалось. Я поплотнее закуталась в шарф.

– А может, не стоит об этом?

Финн положил руку мне на плечо и кивнул.

– Просто… ну, знаешь… если ты хочешь о чем‑то спросить…

– Хорошо, – выпалила я, не дав ему договорить. Я уже поняла, что если не остановить его сразу, он будет говорить еще долго. Запинаясь и медленно подбирая слова, будет рассказывать мне о своей болезни, а мне не хотелось ничего знать. Я указала в окно. – А это случайно не Барбара Уолтерс?

Финн высунулся еще дальше в окно и вывернул шею. Потом улыбнулся и толкнул меня плечом в плечо.

– Скорее, бабушка Долли Партон.

Я рассмеялась. В основном потому, что мне удалось сменить тему. И вот тогда это и произошло – у кого‑то из нас громко заурчало в животе. Я смущенно взглянула на Финна, потому что была уверена, что урчало у меня. Но он сказал, что урчало у него, потому что сегодня он даже не завтракал, а только выпил с утра чашку кофе. Я возразила, он тоже стал возражать, а потом затащил меня на кухню и сказал, что это неважно.

– Мой желудок – это твой желудок, Крокодил, – сказал он, открывая кухонный шкаф и доставая пачку пшеничных крекеров. Потом вытащил из холодильника сыр в оболочке из темно‑красного воска, и мы набросились на еду. А вскоре раздался звонок домофона – это мама вернулась из магазина.

Первого апреля мне надо было держаться настороже, чтобы не попасться на шуточки Греты. Она каждый раз что‑то придумывает для меня, и обязательно – что‑нибудь неприятное. Так было не всегда. Когда мы были маленькими, мы вместе разыгрывали родителей. Это были не самые лучшие розыгрыши: засыпать соль в сахарницу, намазать палец кетчупом и сказать, что порезалась, – все в таком духе. Но мы готовили их вдвоем, мы с Гретой были заодно. Однако в последние годы все изменилось, и Грета стала подшучивать надо мной. Иногда она сообщала мне что‑нибудь очень хорошее, например что сегодня мы не идем в школу, а поедем в луна‑парк, и, как только я начинала прыгать от радости, она хохотала и поздравляла меня с первым апреля. Но иногда ее шутки бывали по‑настоящему жестокими. Она притворялась, что случилось несчастье. Помню, как я ревела, когда она сказала мне, что мой хомячок убежал. И только когда я уже обессилела от рыданий, Грета достала из‑под кровати коробку, в которой спрятала хомячка.

В прошлом году она пришла ко мне в комнату рано утром и со скорбным видом сообщила, что дядя Финн умер. Она ждала, когда я проснусь полностью. Ждала, когда я осознаю весь смысл ее слов. Она как будто ждала, что я разрыдаюсь, забьюсь в истерике или, может быть, брошусь к ней за утешением. Но меня словно парализовало. Я сидела на кровати и не могла даже пошевелиться. Грета подождала еще пару минут, а потом все же сдалась.

– Первое апреля – никому не верю, – сказала она с явным разочарованием в голосе.

 

Обычно я забываю про первое апреля, но в этом году я была настороже – ждала очередного удара от Греты.

Но она что‑то не торопилась. Завтрак прошел тихо‑мирно. Родители рано ушли на работу, и мы с Гретой завтракали вдвоем. Я смотрела на ее спину, пока она намазывала на тосты виноградный джем, стоя у кухонного стола с кофеваркой. Потом она повернулась, увидела, что я на нее смотрю, одарила меня хмурым взглядом – мол, «чего пялишься?» – налила себе кофе и села за стол. Я отвернулась и поднесла ко рту ложку с хрустящими шоколадными хлопьями. Хлопья успели размокнуть в молоке и уже не хрустели, но все равно было вкусно. Во всяком случае, не противно.

– Будешь? – спросила Грета, протянув мне второй тост с джемом.

– Давай.

Она швырнула тост прямо на стол рядом с моей миской и пошла собираться в школу. Я внимательно осмотрела его и обнюхала, подумав, что, может быть, это и есть первоапрельская шутка. Может быть, Грета насыпала в джем стружку чили или обычный молотый перец. Я тихо порадовалась про себя, что все закончилось так быстро. Что я так легко разоблачила подвох. Я поднесла тост ко рту и осторожно лизнула джем с краю, настроившись на то, что сейчас мне обожжет язык. Но нет. Ничего необычного я не почувствовала. Я откусила большой кусок, мысленно приготовившись к самому худшему. Но опять не почувствовала ничего необычного. Просто тост с джемом. Без всяких подвохов.

Я решила прогуляться до школы пешком, чтобы не дать Грете возможности подшутить надо мной, пока мы ждем автобус. Времени было достаточно, утро выдалось ясным и теплым, и я пошла через лес.

Запах оттаявших палых листьев был сладким – густым и насыщенным, как сироп. Весна в Вестчестере длится всего пару дней. Обычно у нас выключают зиму и сразу включают жаркое влажное лето. В апреле еще могут быть снегопады, а в мае – уже жара. И это значит, что мои походы в лес временно прекращаются. Невозможно переноситься в Средние века, когда на улице тридцать градусов. В моем представлении Средневековье – это всегда поздняя осень или зима. Там всегда сыро и холодно. Нужно надевать пальто. И сапоги. Сапоги – обязательно.

Но в то утро все было еще как надо. В то утро лес принадлежал мне одной. Не торопясь, я шла по знакомой тропинке, напевая отрывки из «Реквиема» и представляя себя бедной девушкой, которой выжгли клеймо на груди в наказание за попрошайничество.

В школе я осторожно открыла свой шкафчик, опасаясь, что Грета могла подложить мне какой‑нибудь гадкий сюрприз. Но мои опасения оказались напрасны. Весь день я была начеку – ждала подвоха от Греты. За каждым поворотом в школьных коридорах. В очереди в столовой. В туалете. Но все было тихо.

 

Первое апреля 1987 года прошло без единого злобного розыгрыша Греты. Когда я вернулась из школы домой, в почтовом ящике меня ждала бандероль: маленький пухлый конверт от Общества сохранения редких аудиозаписей, выпущенных ограниченным тиражом. В первый миг я подумала, что это, наверное, шуточка Греты. Но это, конечно же, была посылка от Тоби. Он прислал мне кассету со своей гитарной музыкой. «Я тебя этому научу», – было написано на вкладыше в коробке.

На ужин мы с Гретой съели мясное рагу с овощами, которое мама оставила нам в мультиварке, потом я посмотрела «Комнату с видом» и пошла спать.

Я лежала в постели и пыталась понять, почему Грета в этом году не придумала для меня никакого первоапрельского розыгрыша. Может быть, все еще впереди? До полуночи еще оставалось какое‑то время, и Грета вполне могла приберечь свою шутку на самый конец. Но я заглянула к ней в комнату сразу после одиннадцати и увидела, что она спит. А я сама еще долго не могла заснуть. Все пыталась найти этому объяснение, и в конце концов пришла к мысли, что, возможно, Грета не стала шутить надо мной вовсе не потому, что пожалела меня и в кои‑то веки решила не издеваться. Возможно, она рассудила, что теперь ей и не надо ничего делать. Она хорошо потрудилась все прошлые первые апреля – проделала замечательную подготовительную работу. Я сама отравила себе весь день, ожидая подвоха. А Грете осталось лишь наблюдать и посмеиваться.

А может быть, ей вообще это неинтересно. Может быть, она решила, что я и не стою хлопот. Я заснула с этой печальной мыслью, а когда проснулась на следующий день, она осталась со мной, эта мысль, словно холодная черная дыра в самом центре мира.

 

 

Мне нравится слово «потаенный». В нем есть что‑то средневековое. Иногда я представляю, что слова живые. Если бы «потаенный» было живым, оно было бы бледной девочкой с волосами цвета опавших листьев и в платье – белом, как лунный свет. «Потаенный» – самое подходящее слово для описания наших с Тоби отношений.

Когда мы с Тоби увиделись в следующий раз, я привезла ему бонсай. Только это был не настоящий бонсай, а просто воткнутая в землю веточка клена, росшего на нашем заднем дворе.

– Это вам, Тоби‑сан, – сказала я, поклонившись. Я боялась, что он не вспомнит ту давнюю шутку. Я всегда помню все шутки и анекдоты, но многие сразу же их забывают, и в итоге я выставляю себя полной дурой – идиоткой, которая запоминает всякую ерунду.

– Мудр тот ученик, кто учится мудрости у учителя, – ответил Тоби с поклоном, не задумавшись ни на секунду. Потом он попытался изобразить что‑то вроде движений в стиле журавля. Неуклюжий и долговязый, он был похож совсем не на журавля, а скорее – на какую‑то странную нескладную птицу, еще не известную науке.

Я рассмеялась и толкнула его плечом, но он оказался сильнее и крепче, чем выглядел, и даже не шелохнулся.

Я, как обычно, приехала на электричке. Тоби, как всегда, заварил чай. Было заметно, что Тоби пытается поддерживать в доме хотя бы какое‑то подобие порядка, хотя квартира все равно выглядела захламленной. Я ничего не сказала, потому что видела, что он и вправду старается. К чаю он подал печенье с прослойкой из крема. Я взяла одну печенюшку, разломила на части и соскребла зубами весь крем. Потом опустила обе половинки печенья в чай. Сам Тоби вообще ничего не ел.

– Я тут думала… О том, что вы мне говорили. Что мы можем делать все, что захотим.

– Да?

– Пока думаю. Еще ничего не придумала.

– Все в предвкушении, Джун. Все в ожидании чего‑то. – Он улыбнулся. – Я бы сказал тебе, что спешить некуда, но…

– Ха‑ха, – проговорила я, хотя понимала, что Тоби даже и не пытался шутить. – Но у меня есть одна мысль…

– Да?

– Может быть… если хотите… сходим посмотрим картины. Которые в подвале.

– Ты уверена? Уверена, что готова?

По правде говоря, я не была в этом уверена, но все равно кивнула.

 

На этот раз я пошла впереди, прямо к отсеку 12Н, без малейших сомнений. Я подождала, пока Тоби откроет замок, и первой шагнула внутрь.

Там было две высоченных стопки холстов. Штук тридцать, если не сорок. Я обернулась к Тоби.

– Это все картины Финна?

Он кивнул.

– Но в статье было написано… Вы читали эту статью в «Таймс»?

Тоби покачал головой.

– Я вообще не читаю газет.

– Там была статья о Финне. И фотография нашего с Гретой портрета… – Я замолчала и пристально посмотрела на Тоби. Не знаю, чего я ждала. Возможно, признания, что это он и отправил снимок в газету.

– Да? – переспросил он с озадаченным видом. Судя по всему, он и вправду ничего не знал. Или просто очень умело скрывал.

– Ну, там было написано, что Финн бросил живопись. Вообще перестал рисовать. Лет примерно десять назад.

Тоби опять покачал головой.

– Нет, он не бросал живописи. Просто перестал выставляться. Ты можешь представить, чтобы Финн перестал заниматься искусством?

Я снова почувствовала себя полной дурой. Как будто я совершенно не знала Финна. Во всяком случае, не так хорошо, как Тоби.

– Нет, не могу, – призналась я. – Но почему он перестал выставляться?

– Он говорил, что ему надоел этот цирк. Время от времени он продавал какую‑нибудь картину, когда нужны были деньги. Но не более. «Мне больше не нужно никому ничего доказывать». Вот как он говорил.

Я вполне понимала Финна, но знала, что наверняка сказала бы мама. Она сказала бы, что Финн повел себя глупо. Что только дурак упускает возможности, которые сами плывут в руки.

Тоби указал на картины:

– Если хочешь, я могу уйти. Чтобы не мешать тебе. Когда все посмотришь, возвращайся в квартиру. Вот, возьми. – Он протянул мне ключ.

Я ничего не сказала, и Тоби развернулся уходить. Я слышала, как он закрыл за собой дверь отсека. Мне действительно хотелось остаться наедине с картинами Финна. Мне совсем не хотелось бояться, но мама права. Подвал и вправду напоминал декорации для фильма ужасов.

– Тоби?

– Да?

– Вы можете остаться… ну, если хотите.

Он улыбнулся и тут же вернулся обратно. Прилег на кушетку и налил себе виски из красивой фигурной бутылки.

– Я не буду на тебя смотреть, – сказал он. – Представь себе, что меня вообще нет.

Усевшись на ковре по‑турецки, я принялась рассматривать картины, одну за другой. Холсты в основном были маленькие. Размером примерно с дверцу микроволновки. Несколько первых картин представляли собой абстракции. Цвета, линии и фигуры. Они показались мне скучными и невнятными, хотя я честно пыталась проникнуться их красотой. Наверное, будь я умнее или искушеннее, они показались бы мне настоящими произведениями искусства – может быть, самыми лучшими в мире. Но я такая, какая есть, и хочу говорить правду, а если по правде, то мне было скучно на них смотреть. Но я все равно сделала вид, что смотрю и восхищаюсь – на случай если Тоби за мной наблюдает. Мне не хотелось, чтобы он подумал, что мне не нравятся работы Финна. Но когда абстракции закончились, мне уже не пришлось притворяться. Под последней абстрактной картиной лежал большой лист белой бумаги с надписью, сделанной прежним почерком Финна. Не теми каракулями, которыми Финн писал под конец жизни, а аккуратным и ровным почерком из тех времен, когда Финн еще не был болен. «ЗДЕСЬ ЕСТЬ И ТЫ ТОЖЕ (23)». Вот что там было написано.

И после этого я завязла.

Картины из серии «Здесь есть и ты тоже» напоминали большие старинные открытки с видами Америки. На каждой были нарисованы замысловатые почтовые марки и штемпели. Цвета казались не совсем настоящими. Вода – бирюзовая, а небо – такое пронзительно‑голубое, что на него было больно смотреть. Таос, Фэрбенкс, Голливуд. Но что самое странное – на каждой из этих картин был Тоби, только не настоящий Тоби, а превращенный во что‑то другое. Например, рядом с лицами президентов на горе Рашмор было высечено и лицо Тоби. На картине с видом Аляски был нарисован медведь с лицом Тоби. В Эверглейдсе я даже не сразу заметила Тоби, потому что Финн изобразил его в виде корявого старого дерева над болотом.






Date: 2015-12-12; view: 137; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2019 year. (0.018 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию