Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






Глава вторая. Воскресным вечером в холле Уоллингфорда полно измученных учеников





 

Воскресным вечером в холле Уоллингфорда полно измученных учеников

все пытаются сделать домашку, которая казалась такой легкой в пятницу, когда впереди были все выходные – куча свободного времени. Вхожу, зевая – я виноват не меньше остальных. На мне еще висит сочинение и перевод изрядного отрывка из «Отверженных».

Мой сосед по комнате, Сэм Ю, растянулся на животе на кровати – на нем наушники, он кивает головой в такт неслышной для меня музыке. Он здоровенный парень, высокий и крепкий; пружины его кровати стонут, когда он поворачивается, чтобы взглянуть на меня. Наши комнаты обставлены дешевыми койками, которые того и гляди сломаются, если на них сесть, и столиками из ДСП, а в стенах полно трещин. При этом в уоллингфордских общежитиях есть и прекрасные, обшитые деревом комнаты с высокими потолками и стеклопакетами. Просто в них обычно живут профессора и дети тех, кто много жертвует школе. Нам позволяется туда входить, но для нас они не предназначены.

Открываю шкаф и встаю на помятую коробку. Сунув руку под куртку, достаю пистолет и скотчем приматываю его к задней стенке, под самым потолком, над одеждой. Прикрываю его старыми книгами, лежащими на полке, чтоб не бросался в глаза.

 

Издеваешься, наверно,

говорит Сэм.

Конечно же, он все видел. Я даже не слышал, как он встал. Похоже, теряю хватку.

 

Это не мое,

отвечаю я. – Просто не знал, куда его девать.

 

Может, просто выбросить? – Сэм понижает голос до хриплого шепота. – Это же пистолет. Оружие, Кассель. Ору‑у‑ужие.

 

Ага,

спрыгиваю с коробки и со стуком приземляюсь на пол. – Знаю. Обязательно. Просто некогда было. Завтра, даю слово.

 

Интересно, сколько нужно времени, чтоб выбросить пистолет в мусорку?

 

Мне бы очень хотелось, чтобы ты перестал повторять слово «пистолет»,

плюхаюсь на кровать и тянусь за ноутбуком. – Сейчас все равно ничего не могу поделать – разве что в окно выкинуть. Завтра разберусь.

Сэм испускает стон и идет в свой угол, подобрав на ходу наушники. Вид у него раздраженный, но не более того. Наверное, привык, что я веду себя как преступник.



 

Чье? – В конце концов спрашивает он, кивая в сторону шкафа.

 

Одного парня. Он его уронил.

Сэм хмурится. – Звучит правдоподобно – и под этим «правдоподобно» я имею в виду, что это полная лажа. И, кстати, разве ты не знал, что если кто‑нибудь обнаружит эту вот штуковину, то тебя не только выпрут из школы, а даже как бы вычеркнут из школьной памяти. Выжгут твое лицо в уоллингфордских альбомах. Соберут команду мастеров памяти, чтоб никто даже не вспомнил, что ты здесь учился. Родителям ведь обещали, что вот именно такое никогда не случится в нашем славном Уоллингфорде.

При упоминании мастеров памяти меня охватывает дрожь. Баррон – один из них. Он использовал свои способности, чтобы заставить меня забыть о куче разных вещей – что я мастер трансформации, что он вынудил меня стать прекрасным наемным убийцей, даже о том, что я превратил Лилу в животное, которое он много лет держал в клетке. Старший брат‑психопат выкрал целые куски моей жизни. Единственный брат, который у меня остался. Тот, который сейчас обучает меня.

Эта семейка не для меня. Жить с ними невозможно, убить – тоже. Разве что Баррон заложит меня Юликовой. Тогда, пожалуй, я буду способен на все.

 

Ага,

отвечаю я, пытаясь поймать нить разговора. – Я от него избавлюсь. Обещаю. Нет, погоди, я уже обещал. Может, поклянемся на мизинцах?

 

Невероятно! – Говорит Сэм, но я понимаю, что не так уж он и злится. Пока я определяю степень его гнева, наблюдаю за игрой эмоций на его лице, замечаю, что рядом с ним на синем покрывале разложено около десятка ручек, и он что‑то рисует ими в блокноте.

 

А что это ты там делаешь?

Он расплывается в улыбке. – Купил на интернет‑аукционе. Целый набор ручек с исчезающими чернилами. Здорово, правда? Ими пользовался КГБ. Настоящее орудие шпионов.

 

Тебе‑то они зачем?

 

Если честно, есть два варианта. Отличная шутка или же записи наших букмекерских операций.

 

Сэм, мы уже много раз это обсуждали. Если хочешь, занимайся этим сам, я пас. – Я принимал ставки на всякую школьную ерунду с тех самых пор, как поступил в Уоллингфорд. Если вы хотели поставить на исход футбольного матча, вы приходили ко мне. Если хотели поставить на то, будет ли на обед бифштекс три раза за неделю, крутит ли директриса Норткатт роман с деканом Уортоном или умрет ли Харви Сильверман от алкогольного отравления еще до выпускного, вы тоже приходили ко мне. Я высчитывал выигрыши, хранил наличные и брал комиссию за свои труды. В школе, где учится множество скучающих богатеньких детишек, это был неплохой способ подзаработать. И довольно безопасный – пока не стал опасным. Пока детки не начали делать ставки на то, кто из учеников мастер заклинаний. Пока эти ученики не превратились в мишени.

И работа букмекера стала напоминать заработок на крови.



Сэм вздыхает. – Ладно, все равно можно много кого разыграть. Представь, полный класс, все пишут контрольную – а пару суток спустя получаются чистые листы бумаги. Ну или можно выкрасть какой‑нибудь классный журнал. Сущий хаос!

Усмехаюсь. Хаос, великолепный хаос. – Ну, и что же ты выберешь? Мое мастерство карманника к твоим услугам.

Он бросает мне ручку:

Осторожнее, а то ненароком домашку ею напишешь.

Ловлю ручку, пока она не врезалась в мою ногу. – Эй! – Говорю я, поворачиваясь к Сэму. – Поаккуратнее! Что это еще за броски?

Сэм глядит на меня – у него странное выражение лица. – Кассель,

голос у него тихий, проникновенный. – А ты не мог поговорить за меня с Даникой?

Отвечаю не сразу; разглядываю ручку, верчу ее в руках, потом поднимаю глаза на Сэма:

О чем же?

 

Скажи, что я прошу прощения,

говорит он. – Я все время извиняюсь. Не знаю, что ей нужно.

 

Что‑нибудь случилось?

 

Мы встретились, выпили кофе, но потом опять начался тот же спор,

Сэм качает головой. – Не понимаю. Ведь это она солгала. Она скрыла от меня, что она мастер. Наверно, вообще никогда бы не призналась, если б ее братец не сболтнул. Но при этом почему‑то именно я все время прошу прощения.

В любых отношениях существует баланс сил. Иные из них – постоянная борьба за власть. В других кто‑то играет главную роль – причем, не всегда именно тот, кто считает себя главным. Потом, наверное, бывают и такие отношения, где оба партнера на равных и даже не задумываются, кто главнее. Но я о таких ничего не знаю. Я знаю одно: равновесие сил очень просто нарушить. В самом начале их отношений Сэм всегда подчинялся Данике. Но, разозлившись, он никак не мог остановиться.

К тому времени, когда Сэм дозрел выслушать ее извинения, Даника уже расхотела извиняться. Вот так они и кувыркались взад‑вперед в последние несколько недель – никто из них не раскаивался настолько, чтобы другой смягчился, все извинения оказывались не вовремя, оба не сомневались, что виноват не он, а другой.

Не знаю, означает ли это, что они окончательно расстались. И Сэм тоже не знает.

 

Если сам не понимаешь, за что извиняешься, на фиг тогда такие извинения,

говорю я.

Сэм качает головой:

Знаю. Я просто хочу, чтобы все было так, как раньше.

Мне слишком хорошо знакомо это чувство. – И что же я должен ей сказать?

 

Выясни хотя бы, как я могу все исправить.

В его голосе слышится такое отчаяние, что я соглашаюсь. Я попробую. Сэм должен понимать, что уже почти дошел до ручки, раз уж просит моей помощи в сердечных делах. И незачем сыпать ему соль на раны.

Утром иду через двор, надеясь, что кофе, который я проглотил в гостиной, скоро подействует, и тут замечаю свою бывшую девушку, Одри Долан – она о чем‑то болтает с подругами. Медные волосы Одри блестят на солнце, словно новенький пятак, а глаза с укоризной смотрят на меня. Одна из подруг Одри что‑то говорит – тихо, мне не слышно – а остальные смеются.

 

Эй, Кассель,

кричит одна из девушек, и мне приходится обернуться. – Ставки еще принимаешь?

 

Неа,

отвечаю я.

Видите, я стараюсь жить в мире с законом. Я стараюсь.

Иногда сам не понимаю, зачем я так бьюсь, чтоб остаться здесь, в Уоллингфорде. Мои оценки – всегда намеренно и неизменно очень средние – за последний год окончательно рухнули вниз. Да и в колледж я не собираюсь. Подумываю о Юликовой и о тренинге, который проходит мой брат. Только‑то и нужно, что бросить школу. Просто оттягиваю неизбежное.

Девушка снова смеется, а Одри и остальные вторят ей.

Иду себе дальше.

На развитии мировой этике мы немного говорим о предвзятости журналистики и о том, как это влияет на наш образ мыслей. Когда попросили привести пример, Кевин Браун вспоминает статью о моей матери. Он считает, что слишком многие репортеры обвиняют Паттона в том, что его так легко обдурили.

 

Она же преступница,

говорит Кевин. – Зачем пытаться выставить дело так, будто губернатор Паттон должен был знать, что его подружка попытается наложить на него чары? Это явный пример попытки журналиста дискредитировать пострадавшего. Я бы не удивился, узнав, что Шандра Сингер и над ним поработала.

Кто‑то хихикает.

Не поднимаю глаз от стола, внимательно разглядывая ручку, которую держу в руках, но тут слышу стук мела по доске – это мистер Льюис спешит привести в пример недавние новости из Боснии. Меня охватывает та странная сосредоточенность, которая возникает когда все вокруг съеживается до здесь и сейчас. Прошлое и будущее тают вдали. Только и слышно, как бегут мгновения, но тут раздается звонок, и мы толпой устремляемся в коридор.

 

Кевин,

тихо говорю я.

Он оборачивается, ухмыляясь. Мимо нас бегут ученики, прижимая к себе сумки и книги. Я вижу их боковым зрением – бегущие мимо цветные полосы.

С такой силой бью Кевина в челюсть, что удар отдается до самых моих костей.

 

Драка! – Вопят какие‑то мальчишки, но подоспевшие учителя оттаскивают меня от Кевина прежде чем он успевает встать.

Даже не сопротивляюсь. Меня охватило оцепенение, но адреналин все еще бежит по жилам, нервы так и искрят от желания сделать что‑нибудь еще. Что‑нибудь и кому угодно.

Меня ведут к декану и оставляют у дверей, сунув в руку листок бумаги. Сминаю его и швыряю в стену – как раз тут меня вводят в кабинет.

Кабинет декана Уортона забит разными бумагами. Декан явно удивился, увидев меня – он встает и снимает с кресла, стоящего возле стола, стопку папок и журналов с кроссвордами. Жестом показывает, что я должен сесть. Обычно, в какие бы неприятности я ни влипал, меня тащат прямиком к директрисе.

 

Дрался? – Спрашивает декан, поглядев на записку. – Это два взыскания – если драку затеял ты.

Киваю. Не доверяю себе, и потому не хочу говорить.

 

Хочешь рассказать, что случилось?

 

Не особо, сэр,

отвечаю я. – Стукнул его. Просто… ничего не соображал.

Уортон кивает, словно бы обдумывая мои слова. – Ты понимаешь, что если получишь еще одно взыскание, по любому поводу, тебя исключат? И вы не закончите школу, мистер Шарп.

 

Понимаю, сэр.

 

Мистер Браун сейчас придет. Он поведает мне свою версию случившегося. Тебе точно больше нечего добавить?

 

Точно, сэр.

 

Хорошо,

декан Уортон приподнимает очки, чтобы можно было помассировать переносицу пальцами в коричневой перчатке. – Тогда жди за дверью.

Выхожу и сажусь на стул перед школьным секретарем. Кевин проходит мимо меня в кабинет Уортона и что‑то бурчит. Кожа на его щеке приобрела любопытный зеленоватый оттенок. Синячище будет что надо.

Сейчас скажет Уортону: «Не знаю, что это нашло на Касселя. Просто обезумел и все. Я его никак не провоцировал».

Несколько минут спустя Кевин уходит. Ухмыляется, глядя на меня. Я ухмыляюсь в ответ.

 

Мистер Шарп, войдите, пожалуйста.

Вхожу. Снова сажусь на стул и разглядываю стопки бумаг. Толкнуть разок, и все разлетится в разные стороны.

 

Вас что‑то злит? – Спрашивает декан Уортон, словно бы читая мои мысли.

Открываю было рот, чтобы возразить, но не могу. Можно подумать, будто я так долго носил в себе злость, что даже забыл, что же это такое. А вот Уортон сразу понял, что со мной.

Я просто в ярости.

Думаю о том, что заставило меня выбить пистолет из рук убийцы. О том, до чего же приятно было двинуть Кевину в челюсть. О том, как же хочется делать это снова и снова, почувствовать, как хрустят кости, как разбрызгивается кровь. О том, каково это – стоять над ним и чувствовать, как кожа пылает от ярости.

 

Нет, сэр,

выдавливаю я. С трудом сглатываю – потому что сам не понимаю, когда же настолько отстранился от самого себя. Я же понимал, что Сэм сердится, когда он говорил о Данике. Почему же не понял, что и сам тоже злюсь?

Уортон откашливается. – Вам много пришлось пережить, начиная от смерти брата и заканчивая нынешними… прегрешениями вашей матери.

Прегрешениями.

Мило. Киваю.

 

Не хочу, чтобы ты пошел по дорожке, с которой нет возврата, Кассель.

 

Ясно,

говорю я. – А теперь можно вернуться в класс?

 

Иди. Но помни: у тебя уже два взыскания, а год еще и за половину не перевалил. Еще одно – и все. Исключение.

Встаю, забрасываю на плечо рюкзак и крадусь обратно в Академический центр – как раз успеваю к следующему звонку. Лилу я не вижу, хотя задерживаю взгляд на каждой проходящей мимо блондинке. Понятия не имею что ей скажу, если все‑таки встречу.

«Я слышал, ты заказала свое первое убийство? Ну и как ощущения?»

Кажется, немного чересчур.

И потом, кто сказал, что оно для нее первое?

Поспешно скрываюсь в туалете, открываю кран и брызгаю в лицо холодной водой.

Настоящий шок; вода стекает по моим щекам и собирается в ложбинке на шее, пропитывая белую рубашку. Перчатки темнеют. Вот дурак, забыл их снять.

Очнись, говорю я себе. Возьми себя в руки.

Мои темные глаза, отраженные в зеркале, кажутся еще более мрачными, чем всегда. Скулы выпирают так, будто кожа слишком истончилась.

Подходящая внешность, говорю я себе.

Папа бы мною гордился. Ты настоящий чародей, Кассель Шарп.

Успеваю придти на физику раньше Даники, и это хорошо. Теоретически мы с нею по‑прежнему друзья, но после ссоры с Сэмом она меня избегает. Если я хочу с нею поговорить, придется устроить на нее засаду.

Места в классе не распределены, и потому я с легкостью нахожу себе парту рядом с той, за которой обычно сидит Даника; сваливаю на стул свое барахло. Потом встаю и завязываю разговор с кем‑то на другом конце кабинета. С Уиллоу Дэвис. Похоже, она настораживается, когда я спрашиваю ее про домашку, но отвечает без особых раздумий. Что‑то рассказывает о том, что есть десять измерений пространства и только одно – времени, и все они закручены друг вокруг друга, и тут входит Даника.

 

Понял? – Спрашивает Уиллоу. – Значит, могут быть другие варианты нас самих, живущие в иных мирах – может, есть и такой, где на самом деле водятся духи и чудовища. Или нет ни одного гигишника. Или у всех у нас змеиные головы.

Качаю головой:

Такого не может быть. Вряд ли это настоящая наука. Слишком уж удивительно.

 

Так ты ничего не читал, да? – Интересуется Уиллоу, и я решаю, что пора ретироваться к своей новой парте.

Пока иду назад, вижу, что мой план удался. Даника сидит на обычном месте. Беру рюкзак и швыряю его на соседний стул. Даника удивленно поднимает глаза. Но вставать поздно – тогда все поймут, что она не хочет сидеть рядом со мной. Она внимательно оглядывает класс, словно пытается придумать какую‑то отговорку, чтобы пересесть, но почти все места уже заняты.

 

Привет,

заставляю себя улыбнуться. – Давненько не виделись.

Даника вздыхает так, будто отказывается от мысли что‑то предпринять:

Слышала, ты подрался.

На ней форменный пиджак, плиссированная юбка, яркие пурпурные колготки и еще более яркие перчатки. Их цвет более или менее сочетается с выцветшими пурпурными прядками в ее пышных каштановых волосах. Она стучит носком тяжелого ботинка по ножкам стола.

 

Значит, все еще дуешься на Сэма, да? – Отлично понимаю, что Даника вряд ли жаждет, чтобы я поднимал эту тему, но мне нужна информация, а урок вот‑вот начнется.

Она корчит гримаску:

Это он так сказал?

 

Я же его сосед. Мне об этом сказала его хандра.

Даника снова вздыхает:

Не хочу, чтобы он страдал.

 

Так и не надо,

говорю я.

Даника склоняется ко мне и понижает голос:

Позволь задать тебе один вопрос.

 

Да, ему очень и очень жаль,

продолжаю я. – Он знает, что слишком бурно отреагировал. Может, наконец, простите друг друга и начнете…

 

Не о Сэме,

возражает она, и тут в класс входит доктор Джонадаб. Учительница берет мел и чертит на доске схему, отображающую закон Ома. Я понимаю, что это, потому что сверху написано «Закон Ома».

Открываю тетрадь. «О чем тогда?»

Пишу я и разворачиваю тетрадь так, чтобы Данике было видно.

Она качает головой и больше ничего не говорит.

Не уверен, что к концу урока хоть что‑то понял про взаимоотношение между током, сопротивлением и расстоянием, но, оказывается, насчет измерения, где обитают змееголовые, Уиллоу Дэвис была абсолютно права.

Когда раздается звонок, Даника берет меня за руку; ее затянутые в перчатку пальцы оказываются чуть повыше локтя.

 

Кто убил Филипа? – Внезапно спрашивает она.

 

Я…,

начинаю было я. Ответить, не солгав, невозможно, а лгать Данике я не хочу.

Она продолжает торопливым шепотом:

Мама была твоим адвокатом. Она договорилась о твоей неприкосновенности, чтобы от тебя отстали федералы, так? Ты заключил с ними сделку, чтобы рассказать, кто же убил всех тех людей. И Филипа. В обмен на неприкосновенность. Зачем тебе понадобилась неприкосновенность? Что ты натворил?

Когда федералы выдали мне стопку файлов и сообщили, что Филип пообещал им назвать убийцу, я не помешал Данике просмотреть эти документы. Я понял, что совершил ошибку, еще до того, как до меня дошло, что всех этих людей я трансформировал, людей, чьи тела так и не удалось найти. Опять‑таки стертые воспоминания.

 

Нужно идти,

говорю я. Класс опустел, и несколько учеников пришли на следующий урок. – А то опоздаем.

Даника неохотно выпускает мою руку и следом за мной идет к выходу. Надо же, мы неожиданно поменялись местами. Теперь это она старается меня достать.

 

Мы же вместе работали над этим делом,

говорит Даника. Что отчасти является правдой.

 

Так что ты натворил? – Шепчет она.

Смотрю на нее и пытаюсь понять, каков, по ее мнению, ответ.

 

Я никогда не делал Филипу ничего плохого. Я никогда не делал плохого брату.

 

А как же Баррон? Что ты сделал с ним?

Хмурюсь, на миг так растерявшись, что даже не знаю, что сказать. Понятия не имею, с чего это вдруг взбрело ей в голову. – Ничего! – Чтобы подчеркнуть свои слова, развожу руками. – С Барроном? Ты с ума сошла?

На ее щеках появляется легкий румянец. – Не знаю,

говорит она. – Ты что‑то с кем‑то сделал. Тебе понадобилась амнистия. Хорошим людям она не нужна, Кассель.

Разумеется, она права. Я не хороший человек. Самое странное в хороших людях – вроде Даники – то, что они питают искреннее отвращение к злу. Им ужасно трудно свыкнуться с мыслью о том, что человек, который может заставить их улыбнуться, способен при этом на ужасные поступки. Вот почему Даника, пытаясь объявить меня убийцей, скорее сердится, чем боится, что убьют и ее. Похоже, она упорно верит в то, что если я послушаюсь ее и пойму, насколько дурны мои поступки, я непременно перестану их совершать.

Возле лестницы я останавливаюсь. – Слушай, может, встретимся после ужина, вот и спросишь тогда, о чем захочешь? И о Сэме поговорим. – Я бы мог все ей рассказать, но она моя подруга, и ей бы стоило рассказать больше, чем можно. Она заслуживает того, чтобы знать правду полностью – насколько я могу себе это позволить. И кто знает, может, если я разок ее послушаюсь, то и моя жизнь станет лучше?

Хуже все равно особо некуда.

Даника заправляет за ухо каштановую прядь. Ее пурпурная перчатка заляпана чернилами.

 

Ты расскажешь мне, кто ты такой? Об этом тоже расскажешь?

Я настолько удивлен, что с шумом втягиваю воздух. Потом смеюсь. Свою самую большую тайну я ей не открывал – что я мастер трансформации. Наверное, пора. Должно быть, она что‑то заподозрила – иначе не спрашивала бы.

 

Ты меня поймала,

говорю я. – Все, поймала. Ну да, расскажу. Расскажу все, что только можно.

Даника медленно кивает. – Ладно. После ужина я буду в библиотеке. Нужно написать доклад.

 

Отлично,

вприпрыжку бегу вверх по лестнице, все быстрее и быстрее, чтобы успеть на керамику до того, как прозвенит звонок. У меня уже есть два взыскания. На сегодня приключений хватит.

Горшок получается кривым до невозможности. Наверно, и воздушных пузырьков полно, потому что когда я ставлю его в печь, он взрывается, уничтожив чашки и вазы трех других учеников.

Когда я иду на тренировку по легкой атлетике, у меня звонит телефон. Открываю его и зажимаю щекой.

 

Кассель,

говорит агент Юликова,

загляни, пожалуйста, ко мне в офис. Прямо сейчас. Насколько я знаю, уроки на сегодня закончились, и я договорилась, чтобы тебя отпустили. В администрации школы считают, что ты записан к врачу.

 

Я иду на тренировку,

отвечаю я, надеясь, что она уловит сомнение в моем голосе. На плече висит сумка со спортивной формой – она стучит меня по бедру. Деревья над головой раскачиваются на ветру, покрывая школьный городок ковром из листвы цвета закатного солнца. – И так уже много пропустил.

 

Значит, если пропустишь еще разок, никто и не заметит. Правда, Кассель. Тебя ведь вчера чуть не убили. Я хочу обсудить случившееся.

Вспоминаю о пистолете, спрятанном в моем шкафу. – Ничего особенного и не случилось,

говорю я.

 

Рада это слышать,

с этими словами Юликова вешает трубку.

Иду к машине, разбрасывая на ходу опавшие листья.

 






Date: 2015-09-22; view: 71; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2019 year. (0.022 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию