История человека, который стал индюком

Один принц сошел с ума и вообразил себя индюком. Скинув с себя одежду, юноша обнаженным сел под стол и отказывался принимать обычную пищу. Он ел лишь овес и обгладывал мелкие косточки.

Его отец, король, созвал докторов со всего света, чтобы вылечить сына, но те ничего не могли сделать. Наконец, к королю пришел один мудрец и сказал: «Я бе­русь вылечить твоего сына».

Он сразу снял с себя всю одежду, залез под стол и, сев рядом с принцем, стал собирать с костей кусочки мяса и зерна овса и класть их себе в рот.

Принц спросил его: «Кто ты такой и что ты здесь делаешь?» Мудрец ответил: «А кто ты такой и что ты здесь

делаешь?» Принц ответил: «Я индюк». Мудрец сказал: «Я тоже индюк».

Так эти два индюка сидели вместе, пока не привыкли друг к другу. Как только мудрец это заметил, он намекнул королю, что было бы неплохо принести ему рубашку. Он надел ее и сказал принцу: «По-твоему, индюкам нельзя носить рубашку? Можно, даже если он ее наденет, все рав­но останется индюком». Принц прислушался к его словам и тоже согласился надеть рубашку.

Несколько дней спустя мудрец попросил короля, чтобы ему принесли штаны. Надев их, он сказал принцу: «Ты считаешь, индюку не разрешается носить штаны? Разрешается, и, если он их наденет, все равно останется настоящим индюком». Принц с этим согласился и тоже надел штаны.

Так постепенно, следуя наставлениям мудреца, принц полностью оделся. Затем мудрец попросил, чтобы на стол поставили нормальную человеческую еду. И тогда он взял пищу и стал ее есть; при этом он сказал принцу: «По-тво­ему, индюку нельзя поесть немного хорошей пищи? Мож­но есть лучшую пищу в мире и оставаться настоящим индюком». Принц с этим согласился и стал есть, как все остальные.

Увидев это, мудрец сказал принцу: «По-твоему, индюк действительно должен сидеть под столом? В этом нет никакой необходимости! Индюки могут ходить где угод­но, и никто не скажет ничего против». Принц внял ска­занному и принял совет мудреца. Сначала он вылез из-под стола, встал на ноги и пошел, как все нормальные люди, а затем стал вообще вести себя, как все, забыв о том, что он — индюк.

В этой истории принц регрессировал на раннюю ста­дию младенческого состояния. Он правит детским цар­ством под защитной крышей материнского символа — стола, на котором находится пища, оставленная его забот­ливыми родителями. Он становится упрямым и крайне негативистски настроенным и выставляет напоказ свое несчастье. Из повествования неясно, чем именно была вызвана его регрессия. Нет полной ясности и в том, поче-

му он регрессировал именно на данный уровень. Ясно лишь, что принц поставил себя в зависимое положение от окружающих его людей, при этом явно отвергая их по­мощь. Это классическая ситуация, в которую попадают многие пациенты-психотики.

С точки зрения современного человека поступки муд­реца кажутся психологически невероятно компетентны­ми. Он поступает так, словно прочитал Фрейда и Сирлза (Searls, 1965), возможно, даже труды экзистенциалистов, ибо знание и суждение отходят в сторону в интересах жизни и сопричастности к тому, что происходит. Он рабо­тает неторопливо, конфронтирует немного и проявляет эмпатию, позволяющую принцу выйти из позиции ней­трального наблюдателя и медленно раствориться в сим­биозе с мудрецом, в котором и он сам, и принц считают себя индюками. Только когда был достигнут этот «индюшиный» трансферентный симбиоз, поведение мудреца изменилось: он стал больше интерпретировать, причем его интерпретации были направлены на достижение сепа­рации и индивидуации. Такое поведение прекрасно иллю­стрирует описанные Сирлзом стадии взаимодействия терапевта и пациента в процессе лечения шизофрении (Searls, 1961Ь).

Гибкость «рабочего Эго» мудреца является принципи­ально важной для «участвующего наблюдателя» в концеп­ции Г. С. Салливена. Принимая перенос принца, целитель в то же время берет в расчет отщепленное Эго пациента, находящееся вне психоза, и предлагает непсихотическое Эго для идентификации с ним. У принца развиваются два переноса: первый — инфантильная фантазия об индюке; второй — исходящий от зрелого Эго, которое у него все-та­ки существует. Мы можем назвать это непсихотической частью Эго. С помощью этого более зрелого переноса мудрец пытается изменить наказывающее «индюшиное» Супер-Эго и таким образом дать выход находящимся под запретом импульсам и расширить диапазон возможного отношения Эго к реальности.

Рассказ о смелом опыте мудреца, который подстроился к трансферентным нуждам принца, подводит нас к следу­ющей теме — контрпереносу. Эмпатическое вхождение

мудреца в роль — это регрессия его «рабочего Эго» на поль­зу терапевтическому процессу. Не так давно возник боль­шой интерес к работам Джона Розена, который применял такой же подход к неконтактным пациентам, находя­щимся в состоянии острого психоза («прямой анализ»). Так, например, Розен мог играть роль «Бога-отца», вклю­чаясь в религиозные галлюцинации психотического паци­ента, крича, убеждая и управляя его вниманием. Сами по себе такие действия не могли существенно повлиять на лечение, однако способность терапевта входить в роль является важной составляющей эмпатического резонанса с регрессивными потребностями пациента.

Существует огромный соблазн начать с допущения, что перенос — процесс односторонний. У пациента происхо­дит перенос на терапевта, а тот по инерции, словно дверь, которую пнули в сердцах, выместив на ней свой гнев, отражает весь процесс пациенту, следуя одной из рекомен­даций Фрейда. Фрейд говорил, что терапевту следует

«...во время психоаналитического лечения брать в при­мер хирурга, отбрасывающего в сторону все свои чувства и даже человеческое сострадание и направляющего все свои душевные силы к одной цели — сделать операцию как можно искуснее... Эмоциональная холодность анали­тика создает для обеих сторон самые благоприятные условия...» (1912Ь, р. 115).

«Врач должен быть непроницаем для своих пациентов и, как зеркало, не показывать им ничего, кроме того, что они показывают ему» (1912Ь, р. 118).

Признавая тот факт, что аналитикам недостает хирур­гической точности, Фрейд в 1910 году впервые употребил термин контрперенос, открывавший новые возможности для расширения границ психоаналитического понимания.

«Другие нововведения техники касаются личности врача. Теперь мы стали осознавать существование "контрпере­носа", появляющегося у врача благодаря воздействию пациента на бессознательные чувства врача, и не далеки от того, чтобы предъявить врачу требование, что он дол-

жен распознавать и одолевать этот контрперенос... Вся­кий психоаналитик успевает настолько, насколько допус­кают его собственные комплексы и внутренние сопро­тивления, и мы требуем поэтому, чтобы он начал свою деятельность с собственного анализа и непрерывно его углублял по мере увеличения его клинического опыта» (1910а, р. 144-145).

Здесь надо, однако, привести и другое его известное замечание: «...главным барьером для самоанализа является контрперенос».

И только намного позже (1918) основной задачей пси­хоаналитического образования стал учебный анализ у дру­гого аналитика. Фрейд понимал, что бессознательное ана­литика аффективно возбуждается в процессе восприятия и «считывания» переноса пациента. В этом отношении история контрпереноса похожа на историю переноса: сначала его наличия просто не предполагали, затем его заметили и рассматривали в основном как сопротивление. Только уже после Фрейда контрперенос, наряду с пере­носом, начал рассматриваться как важный инструмент лечения. И действительно, поиск и прояснение смысла контрпереноса, а также его использование стали, наверное, одними из самых больших творческих достижений в пси­хоанализе и психотерапии со времен Фрейда. Понятие контрпереноса позволило совершить переход от узкой ин­дивидуальной интрапсихической психологии к чрезвычай­но сложной психологии двух индивидов, изучающей ре­зультаты взаимодействия двух психических реальностей.

Психология двух взаимодействующих персон

Еще до смерти Фрейда возник интерес к психологии двух взаимодействующих людей. В. Райх (Reich) писал:

«И, наконец, неправильно понимать основное правило психоанализа так, что аналитик должен оставаться для пациента непроницаемым экраном, на который тот прое­цирует перенос, и предполагать, что терапевт по своему поведению всегда напоминает только некое подобие

неодушевленной мумии. В таких условиях могут "рас­таять" лишь очень немногие пациенты, а значит, неиз­бежно потребуются искусственные, неаналитические средства. Нет никаких сомнений, что к агрессивному пациенту следует подходить иначе, чем к пациенту-мазо­хисту, а к гиперактивному истерику — иначе, чем к чело­веку, находящемуся в депрессии; что терапевт изменяет свою установку по отношению к пациенту соответствен­но ситуации, коротко говоря, терапевт не ведет себя невротическим образом, даже если он сталкивается с соб­ственными невротическими проблемами» (1933, р. 139).

Хайманн (Heimann, 1950) сделала шаг вперед, рассмат­ривая контрперенос в качестве основного средства пони­мания пациента, а не только как сопротивление такому пониманию. Когда этот шаг был сделан, контрперенос повторил путь переноса. Сандлер с соавт. (Sandler at al., 1970) кратко описали нововведение Хайманн следующим образом:

«Бессознательное аналитика "понимает" бессознатель­ное пациента. Эта глубинная связь проявляется в виде чувств, которые аналитик испытывает по отношению к пациенту в своем контрпереносе... [Аналитик должен] сдерживать разбуженные чувства, а не давать им разрядку [как, впрочем, и пациент], подчиняя их аналитической задаче зеркального отражения... аналитик может осо­знать возрастание своих эмоционально окрашенных реакций на пациента, которые сразу нельзя связать с по­верхностным содержанием его ассоциаций, но которые все же указывают на определенную роль, которой паци­ент бессознательно наделяет аналитика. Таким образом, осознание аналитиком своих реакций может открыть дополнительную возможность понимания бессознатель­ного пациента» (р. 85).

Приблизительно в это же время Литтл, работавшая с пациентами, способными к глубокой регрессии, утвер­ждала, что перенос и контрперенос — две стороны одного феномена: «Контрпереноса следует бояться и избегать не больше, чем переноса; фактически его нельзя избежать,

можно лишь заниматься его поисками, чтобы в какой-то мере им управлять и, по возможности, использовать» (Little, 1951, р. 40).

определение контрпереноса и его формы

Совершив этот краткий экскурс в историю, попытаемся дать предварительные определения и прояснить смысл феномена контрпереноса. В самом строгом смысле это перенос терапевта, своего рода дополняющая часть к переносу пациента на терапевта. Контрперенос — это бессознательная склонность терапевта смещать свой эмо­циональный интерес со значимых людей и с прошлых переживаний на личность и образ пациента. Бессозна­тельный перенос терапевта на пациента наносит ему максимальный вред главным образом тогда, когда он яв­ляется продолжением невроза переноса. В качестве невроза переноса он подразумевает (как это бывает у па­циента) сопротивление осознанию материала и — прямо по определению — отыгрывание со стороны терапевта. Поскольку образ терапевта, сложившийся у пациента, менее нейтрален, чем образ пациента в глазах терапевта, у последнего нет нейтрального фона, помогающего ему в проверке реальности и интерпретации. Кроме того, разные формы контрпереноса могут зависеть от самых разных факторов. Далее мы кратко охарактеризуем эти формы контрпереноса, а затем исследуем каждую из них более основательно.

1. Эмпатический контрперенос. Терапевт бессознатель­но придает форму и усиливает существующие и/или по­тенциально возможные черты своей личности в ответ на трансферентные требования пациента. Например, терапевт может слишком верить паранойяльным жало­бам пациента на всемирную несправедливость или все больше следовать настойчивому желанию находящегося в пограничном состоянии пациента видеть в нем бездон­ный источник любви и понимания. Менее явными могут быть злость и раздражение терапевта, вызванные пове­дением пациента, который бессознательно добивается, чтобы его отвергли и бросили.

2. Уникальный контрперенос. Существует изначально
неблагоприятное сочетание черт личности психоте­рапевта и пациента, которое вызывает существенное
«встроенное» сопротивление проработке основных
трансферентных конфликтов пациента. Так, неразре­шенные гомосексуальные проблемы терапевта могут
привести к появлению у него затруднений и страха
в работе с пациентами-гомосексуалистами. У терапевта
с неразрешенной проблемой подросткового бунта могут
возникнуть трудности с установлением ограничений для
импульсивных пациентов или пациентов с упорным
отыгрыванием. Терапевт с заметными склонностями
к мазохизму может получать бессознательное удовле­творение от чувства вины при работе с пациентами
с ярко выраженными садистическими чертами.

3. Ситуационный контрперенос. Ситуационный контр­
перенос определяют два характерных элемента: особые
личные обстоятельства терапевта и особенности данного
терапевтического окружения и культуры. Следует учиты­вать влияние на терапевта существенных изменений в его
личной жизни и профессиональном развитии. Все эти
изменения в той или иной степени длительны и прехо­дящи (это случаи болезни, смерти, вступление в брак,
рождение детей, изменение целей в профессиональной
сфере). На аналитика могут оказывать влияние установки
и взгляды терапевтической среды на психотерапию, ре­
грессию и длительность лечения, а также общее куль-
туральное отношение к психоаналитическим методам
лечения.

4. Характерологический контрперенос. Характерологи­ческие факторы — это прежде всего общее мировоззрение
и установки терапевта, не связанные с отношением к ка­кому-либо конкретному пациенту. В большой степени они
основываются на остаточных элементах переноса тера­певта, а также на его темпераменте. Именно эта область
определяет характерный уровень толерантности аналитика к стрессу и фрустрации, соотношение оптимизма и пессимизма, а также его компетентность и степень про­фессионального интереса.

перенос, контрперенос и реальность

Винникотт употребляет термин объективный контрперенос. «Объективный контрперенос — это ответная реакция люб­ви и ненависти аналитика на реальную личность и пове­дение пациента, основанная на объективном наблюдении» (Winnicott, 1947, р. 195). Хотя этот феномен отчасти подпа­дает под категорию «эмпатического контрпереноса», Винникотт подчеркивает реалистический и адекватный аспект реакции терапевта — такая реакция на данного пациента возникла бы у большинства людей. Называть такие реакции контрпереносом — значит в какой-то мере вносить путаницу, ибо на пациента ничего не переносится. Соглашаясь с тем, что терапевт может реагировать «реа­листично», мы одновременно утверждаем, что далеко не все происходящее между пациентом и терапевтом является, строго говоря, переносом. Свободное употребление поня­тия контрперенос приводит к тому, что само это понятие становится запутанным и расплывчатым, особенно если рассматривать контрперенос одновременно как некий барьер и как ключ к пониманию особенностей психодина­мики переноса пациента. Перенос включает в себя довле­ющее, эмоционально окрашенное воздействие прошлого на актуальное восприятие реальности. Реалистичные реак­ции — влияние реальной действительности на способность человека к восприятию и формированию осмысленных суждений. Точно так же можно противопоставить «про­живание» и вызванное переносом «отреагирование». Эти понятия противоположны друг другу; в противном случае понятия «рост», «развитие» и «реальность» имеют мало смысла.

Date: 2016-05-18; view: 361; Нарушение авторских прав