Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






Лелей домашний очаг





 

Сегодня комната кажется роскошной,

если она пуста.

Ханс Магнус Энценсбергер

 

 

О ценности квартиры

Фраза «My home is my castle» («Мой дом — моя кре­пость») цитируется так часто, что утратила всякий смысл. С одной стороны, в ней слышится некий воин­ственный подтекст, но прежде всего она говорит о гор­дости хозяина своим домом. Англичане считают, что их слово «home» нельзя перевести ни на один язык в мире, и пекутся о доме как о маленьком королевстве, в кото­ром они полновластные правители. Все англичане, с ко­торыми мне доводилось встречаться, обладают ярко вы­раженной способностью видеть в своем доме и цитадель, и что-то вроде дворца.

Дома рядовой застройки, некогда возведенные в при­городах Лондона, а сегодня поглощенные окрестными городами, первоначально (большинство в XIX веке) за­думывались как небольшие усадьбы. Владельцы земли и фабрик строили для своих рабочих жилища, состоявшие из совершенно одинаковых модулей и до известной сте­пени копировавшие господское имение. За каждым до­мом был крошечный парк (полоска зелени). Гостиная — люди больше не собирались у кухонной печи — называ­лась «drawing room», потому что туда после трудового дня удалялись рабочие (от глагола «to withdraw»). Здесь, как и в аристократическом доме, был камин. Такие по­селения создавались, чтобы вывести рабочих из мрачных подвалов и хозяйственных построек. Поднять уровень честолюбия, привить вкус и улучшить жизненные условия народа — часть викторианской идеологии. Сегодня, сотню лет спустя, многие могут устроить жизнь в отдельной квартире на таком уровне, который тогда был доступен лишь самым высоким общественным слоям. В нынешнее время вполне можно от­носиться к своему жилищу как к дворцу. А если трудно увидеть в квартире дворец, то уж точно можно воспри­нимать ее как просторный номер в гостинице. Самая ма­ленькая квартира больше номера люкс в шикарном со­временном отеле. Если вы печалитесь из-за того, что живете в двухкомнатной квартире, представьте, будто перед вами номер люкс с дополнительной кухней в од­ном из тех редких отелей, которые еще не стали жертвой глобальной стандартизации. Пусть ваша ванная станет спа-салоном. Все получится! В романе Жориса Карла Гюисманса «Наоборот» (1884), который упоминается в уайльдовском «Портрете Дориана Грея» как загадочная «желтая книга», великолепно описано, каким образом с помощью воображения можно почувствовать себя в ван­ной не хуже, чем в Тихом океане: «А если при этом под­солить себе воду, добавив в нее по рецепту из медицин­ского справочника хлористый магний, хлористый кальций и сульфат натрия; если достать из плотно за­крывающейся коробки моток веревок или бечевки, специально купленный в магазине, где торгуют канатами и вес от прилавка до складских помещений насквозь пропиитано запахом гавани и прибоя; и если вдохнуть этот запах моря...»



Достойное существование можно вести в самом тесном помещении. В Манхэттене квартира площадью кв. м считается роскошью для холостяка со средним заработком. (А согласно немецкому социальному праву, государство должно оплачивать квартиру плошадью 30 кв.м безработному холостяку.) Однако это жилище и выглядит лучше, чем просторный, безвкусно обставленный пентхаус, если хозяин отказывается от чрезмерного уюта. Уют подразумевает мягкую мебель, эле­гантность — стоящие вдоль стены стулья. Уют раскаты­вает ковры, а элегантность оставляет пол непокрытым даже если это не паркет, а простой ламинат. Уют собира­ет вещи, элегантность выбрасывает. Уют любит малень­кое пространство, элегантность — пустоту.

Один из главных врагов вкуса — боязнь холода и сквозняка. Люди стараются заставить все углы, засте­лить все полы коврами, использовать каждый санти­метр. Отвратительнее всего выглядят квартиры, владель­цы которых пытаются компенсировать недостаток чувства стиля покупкой дорогой мебели и технической дребедени. Когда входишь в такую квартиру, в нос бьет неприятный запах искусственной кожи, источаемый креслами а-ля ар-деко. На стенах коридора в слишком высоко висящих рамах можно увидеть литографии Ми­ро, а в гостиной — громадный плоский экран, выполня­ющий функцию домашнего алтаря. В совсем уж бездар­ных квартирах еще вывешивают плакат Кита Харинга, фото Гунтера Сакса или картину Джеймса Рицци («при­везенную из Нью-Йорка»).

Но самый главный враг вкуса, безусловно, деньги. Это легко продемонстрировать на примере моего рода. Постепенное обеднение из века в век оказало нам нео­ценимую услугу. Раньше в замках каждое новое поколе­ние устраивало все по-своему. Прекраснейшие фрески были закрашены, изумительные рентгеновские* столи­ки выброшены ради чванливого ампира, а фантастиче­скую мебель эпохи барокко сменил какой-то историче­ский хлам. Старая мебель полюбилась богатым совсем не так давно. Еще сто лет назад они при любой возмож­ности стремились избавиться от «старья».

К счастью, в эпоху общего падения художественного вкуса у моих предков не осталось денег, чтобы еще раз поменять обстановку. Пришлось оставить и использовать мебель начала XVIII века. Финансовые кризисы не­ идут на благо культуре. Знаменитая мюнхенская церковь Фрауэнкирхе сохранила свои купола лишь потому, ­что в XVI веке у города не нашлось денег, чтобы заменить их остроконечными башнями. Так что своим символом сегодняшний Мюнхен обязан тогдашней нищете.



Грубо говоря, чем больше денег, тем меньше вкуса. И хотя чрезмерные доходы обычно заканчиваются скупкой всякой дешевки, стильному бедняку лучше поселиться в том городе, где средний уровень жизни не очень высок. Есть города, для бедняков не подходящие. Например, Цюрих и Лондон. Сегодняшний Мюнхен я бы тоже не посоветовал. На немецкоязычном пространстве сущест­вует два города, в которых стильному бедняку особенно привольно: Берлин и Вена.

Преимущества Берлина для вечных студентов, безра­ботных, отказников от военной службы (в былые време­на) и журналистов (сегодня) стали причиной того, что основные продовольственные товары (котлеты, огурчи­ки, а позже сосиски и безалкогольное пиво) здесь дешев­ле, чем в других городах. На множестве встреч в ино­странных культурных центрах, которые каждый день проводятся в Берлине, можно, если прилично одеться, без всякого труда выпить несколько бокалов вина и ос­новательно перекусить, не заплатив ни цента. Достаточно лишь выглядеть «как все», а приглашения на подоб­ных мероприятиях проверяют крайне редко. Берлин может стать раем для нахлебников и любителей поживиться за чужой счет. Здесь не так уж сложно получить приглашение на вечер к послу. Иностранные представительства всегда рады посетителям, которые умеют себя вести.

Так как я не собираюсь составлять путеводитель для нахлебников, то могу поделиться самым первоклассным советом уже сейчас. Попробуйте сходить на банкет к федеральному президенту. В Германии, мировом центре эгалитаризма, легче, чем в какой-либо другой стране «Большой восьмерки», пробраться на прием у главы государства. Сделайте так: узнайте о предстоящих встречах на высшем уровне и отправьте вежливое пись­мо (не на самой роскошной бумаге), в котором доход­чиво объясните, почему вам хотелось бы присутствовать именно на этой встрече. Придумайте название вашей средней по значимости компании, которая, разумеется намерена войти в торговые отношения с соответствую­щей страной, или упомяните об обмене культурными ценностями (а еще лучше о благотворительности), и приглашение не заставит себя ждать, если только вы не собираетесь попасть на встречу с Путиным или англий­ской королевой. Не важно, приедет ли президент Узбе­кистана, Чили или Словении (или тогда была Слова­кия?), — затраты будут одинаковые. Кстати, кормят у федерального президента очень даже неплохо. Разве что застольные речи порой скучноваты. Зато, встав из-за стола, можно поболтать почти со всеми участниками встречи (за исключением министра иностранных дел Фишера, который весьма разборчив в собеседниках). А когда надоест общаться, можно с легкостью отпра­виться восвояси: прямо у дворца Бельвю есть автобус­ная остановка.

Обычно Берлин дружелюбен по отношению к бед­някам. Долгие годы обособленного существования спо­собствовали появлению психологии взаимной выручки. Во всех общественных классах сохранились воспомина­ния о том, как люди выживали лишь благодаря денеж­ным подаркам. Ни в одном другом немецкоязычном го­роде общество не помогает так активно нуждающимся людям, нигде власти не относятся с такой заботой к своим подопечным. Быть может, величайшим достиже­нием революционеров шестьдесят восьмого года стало изгнание тяжелого прусского духа из берлинских канце­лярий.

Когда мы еще жили в районе Кройцберг, к нам приходила замечательная сборщица налогов. Молодая, очаровательная женщина, имя которой состояло преимущественно из согласных: Скржипчакик. Когда она шла по улице (неся в сумке судебные уведомления), то приветливо улыбалась всем встречным. Временами она, как и все, заглядывала в «Джованни» и выпивала две чашечки эспрессо, наблюдая за подотчетным ей районом. Ее визиты никогда никого не раздражали.

* Деревянные столики, сделанные в мастерской Абрахама и Давида Рентгенов в Нойвиде.

Берлинские жилищные условия тоже как нельзя луч­ше подходят беднякам. Здесь можно недорого снять квартиру, причем большинство людей не относится к своим квартирам как к показателю престижа, не прида­ет большого значения представительности, а уделяет внимание стилю.

Среди двух лучших для бедняков городов Берлин от­личается большей живописностью, а Вена — большей красотой. В Вене приятно то, что богатые здесь даже вы­зывают подозрение. И никого не изгоняют из общества по причине отсутствия средств. Людей приглашают в гости, даже если у них нет визитной карточки, лишь бы они были хоть немного остроумными. Общественный успех в Вене приходит тогда, когда в кафе «Хавелка» вас начинают называть по имени (разумеется, добавляя при этом «господин» или «госпожа»). А нуворишей здесь презирают, даже если они финансируют филармонию или оперу. Почти в любом городе западного мира деньги открывают двери в общество. А в Вене — нет. Тот, кто хочет «быть своим» в этом городе, должен хотя бы при­твориться, что у него нет денег.

Бывшую столицу централизованной монархии, Вену, выделяет прежде всего типичная гордость горожан за родные стены. Когда после распада Австро-Венгерской империи Вена быстро обеднела, черты придворной представительности сохранились в довольно милой форме. Беднейшие из беднейших живут здесь в просторных старых домах, унаследовав их от бабушек или дядюшек вместе с мебелью и не существующим ныне уровнем арендной платы. В Вене никто не верит, что недостаток вкуса можно вылечить денежным мешком. Поэтому Beну миновала участь других богатых городов со схожей историей.

Большинство крупных немецких городов, включая вольные имперские города и города Ганзейского союза были резиденциями князей или монархов. А во всех придворных культурах правит одно человеческое каче­ство: снобизм. Каждый общественный слой подражал нравам и образу жизни вышестоящего. Стремление ока­заться на высоте не раз приводило к тому, что подража­тели попадали в долговую зависимость. Прототипом всех королевских дворов был версальский. И чтобы по­нять снобистскую систему мюнхенского или ганновер­ского, дрезденского или кассельского дворов, надо про­анализировать устройство двора французского.

В королевской Франции XVIII века была установле­на четкая иерархия, определяющая, кто в каком здании живет и как он это здание называет. Лишь короли и принцы жили в «palais», дворянам следовало скромно именовать свои жилища «l'hotej». Представитель бур­жуазии проживал в «maison», а большую часть город­ских домов составляли «maisons particulieres» — перевод которых как «частные дома» не совсем точен. В этих домах люди вели «vie particuliere», отдельную, незначи­тельную для общества жизнь. Норберт Элиас с неко­торой издевкой называет такую жизнь «преличной». В придворной культуре лишь достаточно представи­тельный человек мог принять участие в общественной жизни. A «vie particuliere» считалась чем-то жалким и второсте п ен ным.

Подобное мировоззрение было характерно для всех слоев общества. Тот, кто в Дармштадте, Бонне или Мюнхене хотел подчеркнуть свое высокое социальное положение, старался придать своему дому солидный вид. Из-за этого появилась до отвращения ухоженная гостиная: комната, в которую почти не заходили, где фотографировались в день конфирмации, а в остальное время лишь вытирали пыль, куда дважды в год приглашали гостей, которым было положено рассматривать фотографии в бархатных рамках и какие-нибудь безделушки в витринах, поглощать пироги на изящнейших кофейных сервизах и ни в коем случае не сажать пятен на скатерть. Ухоженная гостиная была крохотным об­разчиком придворной представительности.

К счастью, дни ухоженных гостиных уже позади, изящнейшие сервизы ушли в прошлое, и мебель сегодня используют, а не берегут. Хотя бы потому, что людям лень часами вытирать пыль, они спешат избавиться от ненужного хлама. Везде стоит простая и стильная мебель, которая буквально несколько лет назад обошлась бы в це­лое состояние.

Чтобы поддержать или даже повысить уровень жизни, все больше людей выбирают древние формы общежития и снимают вместе одну квартиру. Действительно, самый длинный отрезок своей истории люди прожили коллек­тивно. Уже неандертальцы видели преимущества совме­стного существования (один телевизор, одна посудомо­ечная машина и т.д.), поэтому и нам нет никаких причин пренебрегать столь компанейской формой жиз­ни. Не только студенты, но и те, кто работает, и пенси­онеры, и родственники, и друзья живут сегодня по мо­дели, противоположной расточительному дроблению общества на ячейки. Даже глава правительства самой маленькой немецкой земли живет в общей квартире. Родители съезжаются со взрослыми детьми, потому что так у них появляется больше жилого пространства, они экономят деньги, сообща управляются с домашним хо­зяйством.

Квартиры, где живет несколько человек, квартиры, двери которых всегда открыты для самых разных гостей, с давних пор притягивают меня какой-то магической силой. В ­них мне куда интересней, чем в любом общественном заведении. Даже в кафе «Хавелка», которое лучше всего подошло бы на роль домозаменителя, со временем становится неуютно, а в квартире друзей, где люди постоянно входят и выходят, часы летят незаметно. Там нет услужливого официанта, предлагающего чего-ни­будь выпить, уборные выглядят почище, чем в секторе Газа (в «Хавелке» они настолько грязны, что их можно выставлять напоказ), и мебель для сидения в квартирах обычно удобнее, нежели в кафе.

Ни в каком другом месте так ясно не чувствуешь что Шопенгауэр имел в виду, приводя сравнение с дикобра­зами. У Шопенгауэра дикобразы хотят согреться, поэто­му подходят вплотную друг к другу. Но иглы причиняют им боль, и они вновь расходятся. В итоге дикобразы ус­троились на «умеренном расстоянии друг от друга, по­этому они с наибольшим удобством могли переносить холод». Некоторая отдаленность от других людей (не слишком близко, но и не далеко) придает совместному обитанию особую прелесть. По собственному опыту мо­гу еще заметить, что лучше всего жить вместе, когда две­ри всегда открыты для гостей. И нет никакой разницы, поселитесь вы на чердаке или на первом этаже. Атмо­сферу гостеприимства, спокойствия, непринужденности можно создать даже в крохотной хижине.

Самая очаровательная квартира, в которой мне дово­дилось бывать, не отличается большими размерами и расположена на первом этаже старого будапештского дома. Она принадлежала дяде Зигмонду, графу Ньяри, которого я навестил, когда Венгрия еще была одной из стран Варшавского договора. Его старшая дочь не вер­нулась из поездки на Запад, после чего власти сочли всю семью (отца, мать и четверых детей) классовыми врага­ми и переселили ее в двухкомнатную квартиру.

Квартира Ньяри служила неоспоримым доказатель­ством того, что вкус и стиль можно сохранить даже в без­выходных ситуациях. Ночью вся квартира походила на ночлежку, а ранним утром кардинально меняла свои вид. Раскрывались окна, куда-то исчезали матрасы, кни­ги водворялись на свои привычные места, отодвигались кресла – и квартира превращалась в салон, где дядя Зигмонд принимал гостей. Чайная посуда дяди представляла собой чудесную смесь разномастных, надтреснутых чашечек. Когда в дом приходили друзья и знакомые, то воцарялось непринужденное, почти дачное настроение. Каждый день Зигмонд носил два костюма: днем — коричневый, а вечером — черный, не важно, ждал он гостей или нет (последнее бывало редко). Он относился к тем людям, чей внешний облик не менялся с появлением компании. Ему бы никогда не пришло в голову осла­бить галстук или надеть тапочки лишь потому, что он один в квартире. Кто-то сказал, что не каждый шаг за дверь заслуживает названия «прогулка», иначе любой выход из спальни пришлось бы называть прогулкой. Ска­завшему эти слова, вероятно, ни разу не случалось встре­тить такого человека, как Зигмонд Ньяри.

Прелесть той или иной квартиры заключается не в количестве вложенных в нее денег, не в районе, где она расположена, а в том радушии, с которым принимают гостей. Богат тот, чья квартира привлекает друзей. И бо­гат тот, кто может провести у друзей дождливые дни, когда в собственном доме крыша готова обвалиться на голову. И ни музыкальные центры, ни домашние кино­театры, ни мебель от Конрана не сделают вашу кварти­ру более притягательной.

 






Date: 2015-04-23; view: 196; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2019 year. (0.016 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию