Главная Случайная страница



Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?


Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника







МОИ РУССКИЕ ПРЕДКИ





 

Бывшие места встреч высшего общества сегодня пере­стали быть таковыми, потому что их оккупировали но­вые русские. Даже самые невзыскательные богачи не могут теперь без зазрения совести показаться в таком месте, как Санкт-Мориц. Богатство приобрело оттенок вульгарности, и главные виновники этого — новые рус­ские. Они превзошли все границы пошлости. Есть зна­менитая фотография одного олигарха, на которой тот снят в шлепанцах и тренировочных штанах на фоне сво­их позолоченных апартаментов. Ее вполне достаточно для того, чтобы элитные подразделения русских выта­щили его из личного самолета и препроводили в суд. Другой олигарх, бежавший от Путина в Лондон, приобрел дом на Итон-Плейс и — в этом сходятся мнения всех людей с чувством стиля позаботился о том, чтобы Ноттинг-Хилл перестал считаться самым невзрачным местом города.

Экспорт новых богатых русских в Европу оказал гу­бительное воздействие на европейское чувство стиля. Напротив, старые бедные русские, эмигрировавшие по­сле революции 1917 года, обогатили тогдашнюю Европу. Парижская богема двадцатых годов расцветала, прежде всего, благодаря притоку талантливых русских людей. В то время за рулем такси или среди официантов мог на­ходиться обедневший князь. Бежавшие из России арис­тократы были желанной домашней прислугой, потому что благодаря многолетнему опыту прекрасно знали, как и что надо делать. Многие русские эмигранты-беженцы попали из волшебной страны, где имели высокое поло­жение, на Запад без гроша в кармане и лишь здесь узна­ли настоящую жизнь. Так, один мой родственник, с ко­торым я познакомился еще в детстве, стал слугой в Париже и, по собственному признанию, начал жить ку­да веселее, чем в Петербурге.

Упомянутый выше Владимир Набоков, сын петер­бургского аристократа, во время пребывания в Берлине был вынужден работать в ванной, потому что только там мог устроиться удобно. И хотя в те дни он не знал, когда ему в следующий раз придется поесть горячей пищи, в его стихах, рассказах, романах присутствует неудержи­мое чувство счастья. «Блуждая по улицам, по площадям, по набережным вдоль канала, — рассеянно чувствуя губы сырости сквозь дырявые подошвы, — я с гордостью несу свое необъяснимое счастье»*. Набоков даже собирался составить практическое руководство под названи­ем «Как быть Счастливым»**.



 

*Цитата из рассказа Набокова «Письмо в Россию».

**Составлением этого руководства хотел заняться не Набоков, а Годунов-Чердынцев, главный герой «Дара».

Получив гонорар за «Лолиту», писатель посетовал что успех заставил себя долго ждать, но добавил, что не обращал внимания на материальные тяготы во время нужды. Уже в своих ранних произведениях Набоков пре­зрительно отзывался о тех русских эмигрантах, которые оплакивали потерянное состояние.

Такие, конечно, были. Однако большинство бежав­ших аристократов приняли утрату имущества с таким до­стоинством, что стали вечным примером для потомков. Великая княгиня Ксения, сестра царя Николая II, жила в Виндзорском парке, в небольшом домике, предостав­ленном ей кузеном Георгом, королем, и королевой Ма­рией. Великую княгиню находили скромной и непритя­зательной. Говорили, будто она даже запретила слугам целовать ей руку, как то было принято в России. Порой королева приглашала ее на чай и однажды показала ве­ликой княгине недавно купленную шкатулку Фаберже, спросив, не знает ли та, что означает инициал «К». Кня­гиня, разумеется, знала: ее муж подарил ей эту шкатулку в честь рождения их первого сына. В латинском написа­нии ее имя начиналось с «X», а в русском — именно с «К». Тем не менее она ответила, что, вероятно, за «К» скрывается некий «Кристоф», и никак не выдала своей тайны. Ведь иначе королева попала бы в неловкое поло­жение и непременно вернула бы великой княгине ее вещь. А ставить королеву в неловкое положение... это ли не верх бестактности?

Моей бабушкой по материнской линии была княги­ня Майя Голицына. Ее сестры прекрасно знали великую княгиню и нисколько не уступали ей в умении мирить­ся с утратой. Выросли сестры неподалеку от Санкт-Пе­тербурга, в усадьбе Марьино, построенной в XIX веке их прабабкой Софьей Строгановой. Зимой Голицыны пе­реезжали в Новгород. Во время их отсутствия за домом следил старый слуга, вся работа которого состояла лишь в том, чтобы отапливать его. Управляющий имением из года в год предупреждал моего прадеда Павла Голицына, что старик становится все забывчивей и ему нельзя доверять. Но прадед настолько привык к слуге, что не решался обидеть того увольнением. Разумеется, однажды дом сгорел: дымоход засорился и искры, вылетавшие из камина, вызвали пожар. Прадеду не оставалось ничего другого, как отстроить усадьбу заново.

Читатель скажет: «Не умно». И: «Сами виноваты». Что ж, подобная нерасчетливость была характерной чер­той прадеда, и позже оказалось, что у нее есть свои по­ложительные стороны.

У прадеда и прабабушки, Александры Мещерской, долго не было детей. Когда у них появилась Аглаида, старшая сестра бабушки, прадед из благодарности по­строил в своей деревне больницу, нанял трех медсестер и устроил так, что каждую неделю больных навещал врач. Для местных жителей это стало настоящим событием. До того они обращались за медицинской помощью к само­му прадеду, и он либо лечил, либо — в тяжелых случаях — велел закладывать экипаж и отправлял их в город.



Когда в начале Первой мировой войны в России на­чались революционные волнения, старшая медсестра попыталась восстановить крестьян против моих пред­ков. Она была родом из Петербурга, где ее и нанял мой прадед. Вообще, сторонники у большевиков были толь­ко в городах, а в деревнях их люто ненавидели. Первые беспорядки были безжалостно подавлены, зачинщики — пойманы и повешены. Упомянутая медсестра прибежа­ла к моему прадеду, упала перед ним на колени и стала молить о пощаде, хотя за несколько недель до этого го­ворила ему в глаза, что ждет не дождется того дня, когда овесят всю его семью. Любой знаток человеческой на­туры выдал бы бунтовщицу властям, но только не Павел Голицын. Он дал ей немного денег и довез в карете до вокзала, где медсестра села на поезд и навсегда пропала из виду.

Сам прадед не дожил до революции, до крушения привычного ему мира. Он умер в первый год войны и похоронен с большими почестями. Его смерть была безболезненной, им самим предвиденной. Гроб с его те лом крестьяне пронесли пятнадцать километров и захо­ронили в марьинском парке, который прадед очень лю­бил.

Всю свою жизнь Павел Голицын отличался щедрос­тью, часто граничащей с расточительством. Принято считать, что подобная черта хороша для людей, верящих в загробное бытие, но в земной жизни считается прояв­лением некой глуповатости. И все же, во-первых, мало есть на свете вещей ценнее подобной глуповатости, а во-вторых, что касается прадеда, то его щедрость была оце­нена и в земной жизни: его жена и все его дети пережи­ли революцию. Они бежали на Кавказ, а оттуда — в Константинополь. Затем одна из сестер оказалась в Лон­доне, другая — в Нью-Йорке, моя бабушка — в Будапе­ште, где она вышла замуж за графа Балинта Сечени, а тетя Ага, которую я прекрасно помню, в Зальцбурге. Я так и вижу, как тетя Ага сидит в крохотной однокомнат­ной квартирке, разливает чай в надтреснутые чашки и рассуждает о жизни. Ее комната была до отказа забита всяким хламом: письмами, фотографиями в рамках, книгами. Однако благодаря ее присутствию комната преображалась в залу загородного дворца. У тети было то внутреннее величие, которого достигают лишь редкие люди, однажды потерявшие все на свете, а потом взгля­нувшие на утрату без всякого сожаления.

В итоге оказалось, что мой прадед был разумным че­ловеком. Даже с точки зрения утилитарной этики. Бла­годаря ему у членов его семьи выработался иммунитет против чрезмерной зависимости от материального. Если выражаться терминами Эриха Фромма, то бытие тети Аги никак не зависело от ее обладания. Ей в удел доста­лось такое богатство, о котором алчным людям не дано даже мечтать.

 








Date: 2015-04-23; view: 282; Нарушение авторских прав



mydocx.ru - 2015-2021 year. (0.006 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию