Главная Случайная страница



Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?


Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника







Нагорный Карабах, южнее г. Шуша





 

Солнце – огромное, не по-осеннему жаркое, всевидящее, вставало над истерзанной войной землей, новый день не обещал покоя. Люди, соседи, те, кто жил бок о бок друг с другом еще несколько месяцев назад, восстали, чтобы с остервенением резать и убивать друг друга, разрушать свои бесхитростные жилища, построенные еще дедами и отцами, утверждая свои мнимые права на этой древней земле. Нескольких месяцев хватило, чтобы забыть, как их отцы и деды жили здесь бок о бок, и никто даже не думал выяснять, чья эта земли и кому она принадлежит по праву. Сейчас же – словно морок напал на людей, и все новые и новые жертвы окропляли своей кровью свинцовые ступени новоявленного бесовского храма.

Как родилась эта злоба в душах людей? Удивительно, но потом, когда конфликт был временно приостановлен, никто не мог вспомнить его начала – осознание беды заменялось бесконечным списком взаимных обвинений. Пока, на тот день, обвинения могли предъявлять армяне – трагедия Баку и Сумгаита никем не была ни забыта, ни прощена. Ходжаллы, город, позволивший армянам сравнять кровавый счет, – еще был обычным, пусть и прифронтовым городом.

На тот момент война еще была партизанской – у армян, тем более армян Нагорного Карабаха, почти не было ни бронетехники, ни артиллерии, ни авиации – было только оружие, были люди, взявшиеся за него, и было дикое желание отомстить и согнать азербайджанцев с этой земли, уничтожить здесь само воспоминание о них. Азербайджан же, получивший при развале Советского Союза значительное количество самых разнообразных вооружений, активно использовал его – вот только те, кто воевал, они уступали армянам. Нет, не в подготовке – подготовки не было ни у тех, ни у других за редким исключением. Они уступали по силе ненависти, по фанатизму, по желанию умереть ради того, чтобы другие могли жить на этой земле, говорить на армянском языке и чтобы никогда с армянским народом больше не случилось то, что случилось с ним в прошлом. Великие трагедии изменяют не людей – они изменяют жизнь и само естество целых народов. Армян изменила и сломала трагедия геноцида шестнадцатого года – ни один армянин из оставшихся в живых уже не мог быть таким, как прежде. Из нации крестьян и ювелиров армяне превратились в нацию бойцов, каждый из которых готов был пожертвовать своей жизнью ради того, чтобы убить хотя бы одного – но ненавистного врага. Вся суть перерождения отчетливо проявилась хотя бы в таком эпизоде – в семидесятых, в Лос-Анджелесе один армянин, богатый и влиятельный, пригласил нескольких турок, и в их числе почетного консула Турции в этом городе, полюбоваться на собрание редких картин из его частной коллекции. Когда же те пришли по приглашению – армянин накинулся на них с ножом. Это был пожилой и уважаемый человек, миллионер, владелец бизнеса – но он безжалостно отринул все, чего достиг, ради того, чтобы перед смертью бросить и свою маленькую монетку в копилку вековой мести[46]. Народ, в котором такой – каждый, победить невозможно. Его можно только уничтожить.



Как и в большинстве гражданских и партизанских войн, война в Карабахе первого периода характеризовалась тем, что крупные города – Агджекенд, Агдаре, Аскеран, Ходжавенд, Гидрут – находились под контролем спешно создаваемой азербайджанской армии и отрядами азербайджанских ополченцев. Оставшаяся же территория Карабаха была ничьей землей, большей частью не находящейся ни под чьим контролем, а какая-то ее часть находилась под контролем армян. Ближе к границе с Арменией это были уже не партизанские отряды, это были вполне боеспособные армейские, а порой и террористические отряды. Сила армян была в том, что, в отличие от Азербайджана, у Армении существовала сильная и влиятельная армянская диаспора, обосновавшаяся во всех странах мира и постоянно посылающая в воюющую страну деньги, оружие и добровольцев. В отличие от азербайджанцев, у армян был опыт международного терроризма – АСАЛА, Армянская секретная армия освобождения, созданная из ближневосточных армян в Бейруте и пролившая немало крови. Эти обстоятельства уравнивали чаши весов, на которых была судьба региона – а возможно, и повестка дня всего постсоветского Закавказья.

Гагик Бабаян, боец одного из добровольческих отрядов армии Нагорного Карабаха, лежал в лощине, откуда еще не ушел осенний промозглый туман. У него были два ножа, автомат «АКМ» и три магазина к нему – больше не было, и еще три гранаты. Еще у него был бинокль и рация Алинко – его оружие, с которым он воевал во вражеском тылу уже семь дней, сегодня был восьмой. За это время он мог умереть как минимум дважды – позавчера, когда веселые армянские пушкари едва не положили пристрелочный снаряд ему на голову, и вчера, когда азербайджанская пехота устроила прочесывание местности. Впрочем, пехота – это слишком громкое название для спешно набранных на улицах маленьких азербайджанских городков, экипированных с мобскладов и брошенных умирать на непонятной войне пацанов. Их никто ничему не учил – учила война, и те, кто выживал в первых боях, становились солдатами, кто погибал… туда им и дорога. Ими почти никто не командовал – в лучшем случае командирами становились бывшие милиционеры, в худшем – отслужившие когда-то в Советской армии сержанты – лейтенанты запаса. Почти весь офицерский корпус расквартированных в Азербайджане частей был русским, и мало кто остался служить после того, как его переподчинили новообразованному Министерству обороны Азербайджана. Мобилизованные пацаны стреляли на каждый шорох, но прочесывали местность неаккуратно, стараясь – если на них не смотрит командир – обойти те места, где действительно мог скрываться армянский наводчик. Потому что знали, что, если он там и в самом деле будет, – тот, кто его обнаружит, умрет первым, а потом, возможно, умрет еще кто-то. И они, умиравшие под разрывами мин армянских минометов и немногих имеющихся гаубиц, боялись умереть здесь, потому что артиллерийский обстрел – это своего рода рулетка, никто не знает, что произойдет. Кто-то погибнет. Кто-то будет ранен и отправится в госпиталь и уже никогда не вернется сюда, на эту маленькую и грязную войну. А кто-то выживет и будет воевать дальше, пока его жизнь не прервет пуля или осколок, или пока наверху о чем-то не договорятся. Странно – но даже тогда в девяносто первом, когда азербайджанцы обладали подавляющим превосходством над армянами, никто из них не думал о том, что они победят. Они знали, что, если они вытеснят армян из одного района, они уйдут в другой, а возможно, и в саму Армению – но потом они опять придут на эту землю и опять будет война. Она никогда не прекратится, пока жив последний армянин, считающий эту землю своей – а своей эту землю считали все. И поэтому двое азербайджанских пацанов миновали лежку армянского пацана всего в нескольких шагах и ушли дальше. А Гагик перевел дух и вынул палец из кольца гранаты, которую он постоянно держал при себе. Он не собирался сдаваться в плен азербайджанским собакам – иначе как о собаках он о них не думал – и молил Господа только об одном, чтобы забрать с собой как можно больше этих. Чтобы погибнуть не зря.



Гагик понимал, что он не дожил бы до сегодняшнего дня, если бы не Або. Або[47], бывший зеленый берет из Форт-Брэгга, набиравший людей в диверсионные части, чем-то выделил из строя этого угрюмого и молчаливого паренька с пылающими ненавистью глазами. Ему нужны были именно такие – молодые, фанатичные, готовые вгрызаться зубами в науку, которую он им преподавал, – потому что времени учить нормально, так, как учат американских зеленых беретов, не было, фронт требовал людей, и он мог дать только самые основы. Но с Гагиком он занимался отдельно, иногда до глубокой ночи. Передвижение и маскировка в глубоком тылу, снайперское искусство, указание целей для артиллерии и авиации. И Гагик был способным учеником.

Сон уходил нехотя – трудно было возвращаться из сладкой темноты небытия в безжалостный свет утра. Несмотря на то что солнце уже встало, в лощинах еще клубился сизыми комками туман и на пожухлой траве крупными каплями выпала роса. Там, где он устроился на ночевку, замаскировавшись как мог – было сыро и холодно.

Проснувшись, Гагик затрясся от холода, но большей частью – от голода. Он совершил ошибку – вышел в рейд, взяв сухпая всего на три дня, а сегодня был уже седьмой. Сухпай, даже растянутый – кончился вчера, и есть было нечего. Вчера он едва подкрепил свои силы, набредя на виноградную лозу – в этом году, словно в насмешку над людьми и над творимым ими безумием был богатый урожай винограда, здесь не успел вырубить виноградники лысый пророк перестройки, и старинные каменные подвалы были полны бочками, некоторые из которых закладывались еще в царские времена. Коньячный спирт, один из главных источников дохода Карабаха, приходился к делу: самые старые, ценные коньячные спирты принимали внутрь, менее ценные, десяти-пятнадцати лет выдержки и младше, использовали при наркозах, заправляли ими машины[48]. У Гагика было две фляги, одна с водой, ее, к счастью, здесь не так сложно добыть, родников много, вторая же – с коньячным спиртом чуть ли не пятидесятилетней выдержки – если судить по надписям на бочке, из которой он ее наполнял. Чтобы немного согреться и забыть про голод, Гагик открыл вторую флягу, смочил губы в драгоценной, цвета мореного дерева влаге, пропустил немного внутрь. Коньячный спирт обжег небо, блаженной волной провалился внутрь.

Все, хватит. На голодный желудок – и глотка хватит, чтобы окосеть.

Проблему с голодом тоже можно было решить. Ели кошек, собак, домашнюю скотину, где она еще осталась, – а кое-кто, по слухам, ел и мясо людей. Вчера Гагик наткнулся на труп собаки, напополам перерезанный осколком, а человеческие трупы попадались тут постоянно, в том числе свежие. Но он никак не смог пересилить себя и предпочел остаться голодным. Про себя он решил, что если сегодня не удастся чем-то поживиться, то он еще раз сходит на лозу, даже рискуя жизнью – в тех местах были азербайджанские снайперы. Собак он есть не будет, он не азербайджанская собака, жрущая падаль.

Рация была на последнем издыхании. Чтобы поберечь заряд батареек – Гагик держал ее выключенной и включал только тогда, когда надо было дать наводку своим. Но все равно сегодня – последний день, завтра он просто не сможет работать и надо будет возвращаться к своим. Корректировщик огня без рации – не корректировщик.

С этой мыслью Гагик осторожно пополз вперед…

Интересно, что сегодня будут делать азерботы? Позавчера им крепко досталось, трупами загрузили целую машину. Рискнут сегодня – или нет? Если рискнут – то выйдут из Шуши, две-три БМП и грузовики. Интересно, сколько осталось снарядов там, куда он передает координаты? Должно было уже немного – Армения испытывала нужду практически во всех видах военного имущества. Может быть, он напрасно рискует сейчас жизнью и по его координатам никто не нанесет удар? Как бы то ни было – надо было двигаться. Гагик определил по компасу, где находятся ближайшие армянские отряды, – и пополз в ту сторону. Пока он собирался провести там разведку, а ночью перейти, верней переползти условную линию, отделяющую своих от чужих. Постоянного фронта не было, были лишь опорные пункты, очаги сопротивления – и проникнуть на свою сторону проблем не составляло.

Арцах[49]здесь, как на всей своей площади, был гористым, поросшим кустарником, лесом. Когда-то давно здесь было нечто вроде горных курортов, куда приезжали поправлять здоровье, здесь же пасли скот и собирали виноград на вино. Сейчас эта земля была пустой и вымершей, села – разграбленными и сожженными, стада – угнанными или пущенными под нож. Ничего не осталось на этой земле.

Примерно к одиннадцати часам по местному времени Гагик выполз в небольшую долину. Замер, чтобы оглядеться, понять, нет ли опасности. Внизу, ниже по склону, парой сотен метров ниже точки, где был армянский разведчик, стояли несколько прилепившихся к горному склону домишек. Пустые прогалы окон – ни единого целого стекла – немо кричали о разразившейся здесь беде.

Гагик поднес к глазам бинокль, принялся рассматривать селение. Оно казалось вымершим – хотя рядом проходила дорога. Одна из натоптанных, временных дорог, использовавшихся в Карабахе для снабжения городов – постоянные дороги были хорошо пристреляны и заминированы, сил снимать мины, рискуя попасть под обстрел, у азерботов не было. В этой деревеньке мог быть пост, могли быть местные жители любой национальности – а могло и никого не быть. И чем дольше Гагик рассматривал эти руины – тем больше он убеждался, что никого там нет, и селение покинуто местными жителями. Но там могло быть что-то из еды – а есть хотелось.

Можно было рискнуть.

Гагик пополз по склону, извиваясь как змея, автомат он привычно тащил, зацепив за ремень, чтобы в случае чего – подтянуть и стрелять. Он намечал ориентиры, на которые полз, – вон там камень, вон там от камня – углубление, которое можно при необходимости использовать в качестве стрелковой позиции, вон там…

Стена… Выбеленная, неровная стена сложенного из местного камня бесхитростного крестьянского дома, оставленного хозяевами, когда началась война. Стена, к которой можно прислониться и которая остановит пулю.

Шаг за шагом, осторожно ступая по земле, чувствуя спиной каждую неровность кладки, Гагик продвигался вперед. Автомат был не на предохранителе, навел – и стреляй.

Первый дом. Чистый, вытоптанный земляной пол, искореженные головешки того, что когда-то было мебелью. Ничего.

Второй дом. Побогаче – с нормальным полом и не тронутый пожаром. Нет осколков – скорее всего, стекла не выбили, а выстеклили и увезли на продажу. Из-за обстрелов стекло дорогое и в большом дефиците. Тоже ничего.

Третий – опять земляной пол. Каким-то идиотским сюром – горшок с цветком на окне, цветок цветет, какой-то большой и яркий цветок. Есть печь – не сложенная из камня, а сваренная грубо, дешевая буржуйка, такие научились варить последнее время, когда не стало Советского Союза, а вместе с ним не стало и тепла в домах. Интересно, почему не увезли буржуйку…

За четвертым домом Гагик обнаружил огородик – маленький, заросший травой, но все же огородик. Это его и спасло, жадно выкапывая, дергая за зеленые хвосты перезревшую морковь, он услышал человеческую речь и упал на землю, как зверь, заравнивая рукой истроганную им грядку. Потом отполз чуть подальше – и замер.

– Чисто, господин капитан!

– Ты что орешь, дубина?!

Говорили по-русски. И на той и на другой стороне русский знали все, это по-прежнему был язык межнационального общения. На русском говорил весь комсостав, как с русской, так и с азербайджанской стороны, потому что за редким исключением учился он в одних училищах и служил он в одной и той же армии. На русском говорили и наемники, которых что с той, что с другой стороны было немало.

Разведчик появился совершенно неожиданно – здоровый, в непривычной расцветки турецком камуфляже, с автоматом. Его ошибкой было то, что он смотрел на склон холма, поросший мелким лесом, а надо было – под ноги. Гагик замер, помня только одно – человеческий глаз заточен на движение, человек замечает движение – а вот неподвижно лежащего может и не заметить.

Шурша высокой подсохшей травой, к первому вышел еще один.

– Шо уставился?

– Да думаю… Надо бы лесок этот заминировать, ловушек поставить. Мы тут – как в тире.

– Сам же и нарвешься.

– И пошмонать надо тут все…

На удачу Гагика – оба разведчика прислушались, а потом синхронно нырнули в дома. Только через минуту и он услышал надрывный вой автомобильного мотора, прерываемый на мгновение переключением передач. Сюда шли машины – не одна машина, а целая колонна. Одиночкой ездить было опасно, а вот на колонну напасть малыми силами вряд ли посмеют.

Пока колонна – два раздрызганных, забитых вперемешку людьми и тюками с грузом автобуса «ПАЗ», один старенький «КамАЗ», возглавлявший колонну «УАЗ» со снятым верхом и самодельной пулеметной турелью, но без пулемета на ней, замыкающий «УАЗ» без пулемета и без турели – приближалась к разбитому селу, Гагик успел спрятаться поосновательнее, теперь его уже непросто было найти – а сам он все видел, если смотреть осторожно.

Один из боевиков, или разведчиков, или не пойми кто, вышел на дорогу, повелительно махнул рукой. Колонна остановилась. Гагик отчетливо видел, что на боевике – такая же форма, как носит ОПОН, отряд полиции особого назначения, который возглавлял порядочный бандит по имени Искандер Гамидов. Наверняка это и был опоновец – но что он тут делал, было непонятно, это была ничейная земля, ОПОН сюда не рисковал соваться. Как следует воевали только азербайджанские беженцы – они воевали за родную землю, да некоторые наемники. Остальные воевали спустя рукава, прятались по тылам, мародерствовали. В мародерке отличался тот же ОПОН.

Дальнейшее шокировало даже ко многому привычного Гагика. Сначала опоновец и боец из охранения колонны – видимо, начальник – о чем-то ругались, опоновец тряс какими-то документами, боец из охранения, по виду походивший на бойца из отрядов самообороны – размахивал руками, ругался. Потом вдруг опоновец достал из кармана пистолет и совершенно буднично выстрелил в пах азербайджанскому самооборонщику, а потом стал стрелять по тем, кто находится в «УАЗе»; ошеломленные, они не смогли ответить и так и погибли один за другим. По остальным машинам стали стрелять из автоматов и пулеметов другие опоновцы, шансов не было никаких, людей хладнокровно истребляли.

После двух минут стрельбы все закончилось. Один из автобусов вяло горел, остальные просто были изрешечены. Не пострадал «КамАЗ», по нему били прицельно, только по кабине, не задевая двигатель. Один опоновец стал тушить автобус, хлопая по пламени каким-то ватником и громко матерясь по-азербайджански, остальные начали вытаскивать из автобусов людей, раскладывать их на дороге и обыскивать. Некоторых, перед тем как обыскивать, добивали ножами.

Беженцы… Беженцы, которых вывозил отряд самообороны, понятно, что, покидая обжитые места, люди брали с собой все самое ценное, что можно унести на себе, а учитывая азербайджанские традиции – ценным обычно было золото. Двое опоновцев занимались зубными коронками – один, зажав голову приглянувшегося им мертвеца между сапогами, изо всех сил бил в лицо затыльником приклада, второй выгребал изо рта золотые коронки и совал их в пакет. Руки у всех опоновцев были в крови, они весело и злобно матерились, переходя от трупа к трупу.

Гагик закусил губу, соленая влага полилась в рот – только бы не закричать, только бы не… Бандитов было человек двадцать, одному ему с ними не справиться, и артиллерию тоже не навести. Только смотреть… и запоминать до конца жизни.

Один из опоновцев собирал оружие и сносил его в кабину «КамАЗа», второй залез в нее на место водителя, спихнув труп, – и машина взревела двигателем, приветствуя новых хозяев. Покончив с трупами, несколько опоновцев стали вытаскивать из багажного отделения автобусов сумки и потрошить их, ища, чем бы поживиться. Все сносили в «КамАЗ» и один из «УАЗов».

Потом один из опоновцев, повинуясь команде другого, странно повел себя. Сначала он достал пачку сигарет из кармана. Каждую из них он обламывал, где-то наполовину, где-то на две трети, прикуривал, выкуривал немного – и аккуратно клал за землю в разных местах. Потом он взял какой-то пакет и начал еще что-то разбрасывать. Потом опять взялся за сигареты, и так он подошел вплотную к тому месту, где прятался Гагик Бабаян. Опасаясь быть замеченным, он опустил голову и замер, как парализованный. Послышались еще чьи-то тяжелые шаги, потом луськ, напоминающий оплеуху или хороший подзатыльник.

– Ты что делаешь, сын осла? Я тебе что сказал делать?

– Но мюдюрь Гуссейн, я делаю в точности так, как вы мне приказали!

Голос был знаком Гагику! До боли знаком, только он не мог понять, откуда, где он его слышал, а поднять голову и посмотреть он не смел.

– Вот идиот! Когда ты бросаешь сигарету, ты что делаешь?

– Ты ее тушишь, сын осла! Ты делаешь ногой вот так! О Аллах, за что ты мне послал таких идиотов!

– Но мюдюрь Гуссейн, если я буду топтать сигареты ногами, как же все узнают, что они армянские?

– Это не твоего ума дело, сын осла, кому надо – тот увидит. А вот если они будут лежать вот так – то все увидят, что они просто кем-то положены. Ты газету где бросил?

– Вот там. Но мюдюрь Гуссейн, а как же патроны?

– А кто узнает, что они азербайджанские, у нас одинаковое оружие?! Никто ничего не узнает, если такой тупой осел, как ты, не откроет свою пасть! А если откроет – то, клянусь Аллахом, я вскипячу на костре казан с маслом и вылью его в болтливые рты, чтобы они больше никогда не могли открыться! Иди к машине, идиот, и покажи заодно, где ты бросил газету! О, Аллах…

Шаги начали удаляться…

Возня у расстрелянной колонны продолжалась еще недолго, потом одновременно взревели моторы «КамАЗа» и «УАЗа». Бандиты взяли все что могли и уезжали с добычей.

И тут Гагик вспомнил. Вспомнил все. Осознание было столь ярким, что он схватился за автомат, готовый умереть, но убить, остановить этого… – но было уже поздно.

– Эй, армян!

Это был Али. Али Мухаджиев. Тот самый Али – Муха из Сумгаита, ублюдок, который ударил заточкой в спину трудовика Пал Палыча и чуть не зарезал его! Это был Али… из Сумгаита… в котором тогда…

Встав из-за укрытия в полный рост, ничего и никого не боясь, шатаясь как пьяный, Гагик Бабаян подошел к расстрелянной колонне, к выложенным в ряд убитым и ограбленным людям, к «УАЗу», в котором была открыта дверца, и на землю капля за каплей, весомыми, безмерно весомыми каплями капала багровая человеческая кровь.

Гагик Бабаян стоял так какое-то время. Стоял и смотрел. Потом бросился бежать к лесу. Тоже – как тогда…

 

Во всем, конечно, обвинили армян.

 








Date: 2015-05-19; view: 413; Нарушение авторских прав



mydocx.ru - 2015-2021 year. (0.036 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию