Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






Я РОДИЛСЯ В ЩИТКАХ 1 page





ВИКТОР КОНОВАЛЕНКО

ТРЕТИЙ ПЕРИОД

ЗАПИСЬ ЛЮДМИЛЫ ГОЛУБЕВОЙ И ЛЬВА РОССОШИКА

Нижний Новгород 2008


Книга издана при поддержке Федерации хоккея России, администрации Нижегородской области, хоккейного клуба «Торпедо».

 

Издатели выражают глубокую признательность губернатору Нижего­родской области Валерию Павлиновичу Шанцеву, директору департамента спорта областной администрации Виктору Владимировичу Харитонову, генеральному директору хоккейного клуба «Торпедо» Николаю Валентино­вичу Горшкову за помощь в осуществлении данного проекта.

Коноваленко В.С.

«Третий период». Второе издание.

Предисловие В. Третьяка. - Нижний Новгород, 2008г. - 231 с.

Восьмикратный чемпион мира по хоккею, двукратный олимпийский чемпион Виктор Коноваленко рассказывает о своем военном детстве, о том, как он пришел в спорт, кто были его первые наставники, о становлении хоккейной команды горьковского «Торпедо», об игре в сборной Советско­го Союза, участии в чемпионатах мира и Олимпийских играх, о победах и поражениях в нелегкой жизни спорсмена.

Фото на обложке Иосифа Соборовера.

Использованы фотографии Е. Волкова, А. Бочинина, И. Соборовера.

ББК 75.579 К64

© Л.А. Голубева

© В.С. Коноваленко

© Л. В.Россошик


ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

 

Знаю Виктора Коноваленко больше двадцати лет. Снача­ла он был для меня, мальчишки, который играет в хоккей, кумиром, недосягаемым образцом, далеким и притяга­тельным, как свет звезды. Хоть это и несколько банальное сравнение, но оно абсолютно точное - вратарь сборной команды страны видится любому юному хоккеисту не ина­че как звездой первой величины. Естественно, я хотел быть таким, как Коноваленко. И не был при этом оригина­лен - тысячи мальчишек играли тогда, в середине шести­десятых годов, «в Коноваленко». Вот только осуществить свою мечту - встать вровень со своим кумиром - удается далеко не всегда. Мне это удалось: я стал дублером Вик­тора Коноваленко! Отлично помню нашу первую встречу. Я был длинным, щуплым и не очень складным шестнад­цатилетним парнем, когда меня «поставили» поучиться у Виктора Сергеевича. Он к тому времени был шестикратным чемпионом мира, двукратным победителем Олимпиад, имел огромный авторитет. Он оглядел меня неторопливо и осно­вательно (у меня сердце в пятки ушло), а потом как равному пожал руку и произнес: «Ну-ну, не робей!» Больше, по-моему, он мне ничего в тот раз не сказал. Да это и неудивительно: Виктор не очень разговорчив. Но я был благодарен ему за это мужское рукопожатие и за эти скупые слова.



Он стал моим учителем. Удивительно по-доброму раскры­вал мне секреты вратарского мастерства. Прославленный ветеран заботливо поднимал на ноги безусого мальчишку. А ведь к самому Виктору судьба была далеко не так благосклон­на. Об этом и рассказывает он с подкупающей искренностью и предельной откровенностью в своей книге «Третий период». Никогда он не проявлял ни тени ревности или пренебрежения к моей молодости и неумелости, замечания его всегда были лаконичны и точны. Я постоянно чувствовал, его стремление не уколоть мое самолюбие, не подорвать мою хрупкую веру в свои силы.

Именно тогда я понял, что мне сильно повезло - на моем пути встретился по-настоящему хороший человек. Ну а как вратарь Виктор был неповторим. Коренастый, плотный, с виду малоподвижный, он мгновенно преображался, стоило ему оказаться в воротах. Флегматичность уступала место мол­ниеносной реакции, невозмутимость обращалась беспримерной отвагой. Виктор обладал прекрасной интуицией, способностью «вычислить» передвижения атакующих на несколько ходов вперед, отчего нередко у наших соперников просто руки опу­скались - и в этом они сами не раз признавались.

И не только вратарской интуицией он обладал, но и чисто
человеческой. Только один пример.

Коноваленко всегда играл под двадцатым номером. Подра­жая своему кумиру, и я с детства надел свитер с «двадцаткой» на спине. Когда же оказался в сборной, рядом с Виктором, тихо переживал: какой номер дадут - двух-то двадцатых в одной команде быть не может. Как Коноваленко почувствовал мои мучения, невозможно понять! Но, зная, что рано или поздно я заменю его в воротах сборной, он сам предложил мне свой свитер с заветным номером.

Это был очередной урок доброты и великодушия старшего товарища. Гораздо позже я сумел оценить всю глубину и благо­родство этого поступка.

На мой взгляд, выход в свет «Третьего периода» - тоже в характере Коноваленко: он всегда в конце концов осуществлял задуманное. Кое-кому может показаться, что воспоминания вратаря хоккейной сборной страны шестидесятых годов не­сколько запоздали. Нет, не согласен! Во-первых, потому, что каждому человеку необходимо время для того, чтобы осмыс­лить какой-то важный отрезок жизни, прожитый период. Аво-вторых... 1986-й - год сорокалетия нашей игры, и мы, читая книгу Виктора Коноваленко, еще раз пережили великолепный период в истории отечественного хоккея!

Не могу не приветствовать и «вратарскую специфику» книжки. Виктор «воскресил» для современного читателя имена выдающихся вратарей советского хоккея: Хария Меллупса, Николая Пучкова и Григория Мкртычана. Это начальные звенья нашей хоккейной вратарской эстафеты, цепочку кото­рой, рассказав подробно и о себе, так своевременно воссоздал Виктор Коноваленко.



Уверен, что читатель будет благодарен Виктору Коновален­ко и за ту безграничную любовь и бескорыстную преданность родному горьковскому «Торпедо», всему советскому хоккею, которыми наполнена каждая страница его книжки. Приятно, что спустя многие годы Виктор и тут остался верен себе - имен­но за это его, как, пожалуй, никого другого, уважали товарищи по сборной.

Владислав ТРЕТЬЯК, 1986 г.


ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Я рад, что нижегородцы помнят и любят своего земляка, великого хоккейного вратаря Виктора Коноваленко. Его имя вписано золотыми буквами в историю отечественного хоккея, в историю автозаводской команды «Торпедо» и сборной СССР. Для обеих этих команд он значил многое: был надежным вратарем и преданным товарищем и в спортивной борьбе, и в жизни. Что он значил лично для меня - об этом я написал в предисловии к первому изданию его книги «Третий пери­од».

Я рад, что нижегородцы решили переиздать его воспоми­нания, которые были выпущены в 1986 году стопятидесятитысячным тиражом издательством «Молодая гвардия» и разошлись, как говорится, словно горячие пирожки. Уверен, что новое поколение нижегородских спортсменов и любителей хоккея с интересом прочтут эту книгу и узнают много нового* для себя и о нашем хоккее, и о его главных героях, и о судьбе ставшего легендой Виктора Коноваленко.

Время летит слишком быстро, жизнь наша изменяется еще стремительнее. Может, некоторые суждения Виктора Сергеевича о жизни и спорте покажутся сегодня кому-то старомодными или неактуальными. Но мне думается, что те моральные ценности, которые он исповедовал, и сегодня остаются основополагающими. А масштаб личности этого незаурядного человека со временем становится только крупнее.

Нижегородцы вправе гордиться своим земляком. В марте 2008 года Виктору Сергеевичу исполнилось бы 70 лет. Жаль, что его с нами нет. Но мы его помним и любим. Значит, он живет среди нас.

. Владислав ТРЕТЬЯК,

неоднократный чемпион мира

и Олимпийских игр,

Заслуженный мастер спорта,

депутат Государственной Думы IV созыва,

президент Федерации России.


ПРОЛОГ

Первая попытка рассказать о своей спортивной судьбе была сделана мною в 1972 году. Тогда я ушел из большого спорта.

Убедил меня «выступить» в не свойственном мне амплуа мой друг спортивный журналист Михаил Марин. Человек очень увлекающийся, он, если загорался какой-нибудь идеей, умел кого угодно убедить в необходимости ее осуществления.

- У тебя теперь будет время для размышлений, - в который уж раз затевал он разговор на эту тему. Начинал более или менее спокойно, а потом все больше и больше «заводился». -Подумай, напрягись, вспомни, как пришел в хоккей... Да про наше поколение, как мы спорт любили, как людьми становились только благодаря ему, никто толком и не написал! Нас никто не агитировал, не было ни баз, ни тренеров, ни инвентаря. Коньки палками прикручивали к валенкам - об этом же никто не знает! Ведь все своими руками делали! Для твоих же пацанов в спортивной школе знаешь как интересно будет!

У Марина все было с восклицательными знаками и все интересно.

Потом он мне объяснял, как просто это сделать: - Берешь магнитофон и записываешь на пленку свой рассказ, потом пленку переписываешь на бумагу - и готово!

Михаил вызвался мне помочь. И верно: «переписал» с плен­ки на бумагу мой рассказ о военном детстве, о первых коньках и вообще - о первых моих жизненных впечатлениях. Эту гла­ву - «Я родился в щитках» - читатель найдет в книжке.

И я понял тогда: «просто» - для каждого свое. Для меня стоять в воротах - шайбы ловить, для него - писать.

- Я так не могу, - сказал я ему, прочитав главу. Миша, явно довольный, рассмеялся:

- Не морочь мне голову! - это было его любимое выражение. К тому же он действительно считал, что много лет я ему «морочил голову», то есть мало говорил, никак не объяснял
свои поступки.

Мы с ним подолгу сидели то у меня, то у него дома. Запи­сывали бесконечные эти разговоры на магнитофон. Миша дотошно расспрашивал обо всех подробностях, растолковывая, чего от меня ждут читатели, что им будет интереснее, какие моменты моей жизни - в хоккее и вне его - необходимо объ­яснить и осмыслить.

Но работа тренера детско-юношеской спортивной школы закрутила меня не хуже, чем прежние тренировки, сборы, игры, переезды. Дело для меня было новое, а я не люблю пло­хо работать. Время - все без остатка - уходило на ребят. При каждой нашей встрече Марин напоминал мне про книжку, как, не раздумал еще писать? А я ему в ответ, что не вижу, мол, обещанной помощи от автора идеи.

-Ладно, ладно, - говорил вечно спешащий куда-то, деловой «от и до» Марин, - дай мне зиму отработать, потом делай со мной что хочешь!

На исходе одной из таких горячих для него зим, «отработав» мировой лыжный чемпионат в Лахти, а затем зимнюю Спар­такиаду народов СССР в Свердловске, возвратившись после долгого отсутствия домой, в Горький, Михаил скоропостижно скончался.

Нас, его друзей и знакомых, эта смерть потрясла. Брызжу­щий энергией и оптимизмом, в расцвете сил - ему не было еще сорока восьми, - полный творческих планов, не доделав многочисленных повседневных дел, любимый всеми...

Впрочем, нет - надо быть справедливым. Некоторые горьковские спортивные «деятели», наверное, вздохнули с облегче­нием: некому стало выносить сор из нашей «спортивной избы». Восемнадцать лет работая собственным корреспондентом га­зеты «Советский спорт» по Горьковской области и Поволжью, регулярно выступая с острой критикой в адрес организаторов спортивной жизни, Марин явно не давал им спокойно жить. Его откровенно побаивались.

Но зато поддержка его была весомой. Меня, в частности, он не раз поддерживал в трудные моменты. И ие только печатным словом, но и человеческим участием.

Это, к сожалению, осознаешь слишком поздно... Как-то сама собой отодвинулась на задний план затея с книгой. Только память о Михаиле Марине да годы, пробежавшие вдруг с непостижимой скоростью, заставили меня вновь взяться за перо. Из всех доводов в пользу книжки мне теперь кажется осо­бенно справедливым один: передать опыт нашего поколения сегодняшнему поколению юношества. Пусть не в практическом смысле - каждый ведь учится на собственных ошибках, но... Если мой откровенный рассказ хоть немного поможет нынеш­ним ребятам ощутить дух той поры, дух нашего спортивного товарищества, я бы считал свою задачу выполненной.

Поскольку я начал с Марина, то расскажу немного об исто­рии нашего знакомства. Лет двадцать писал он обо мне. Мог ли я думать, что придет время, когда буду писать о нем?..

Мы познакомились летом 1959 года, когда Михаил приехал на сбор «Торпедо», который проходил на Волге, под Васильсурском. Смотрю, появился на базе новый незнакомый человек -невысокий, быстрый, темные, коротко подстриженные волосы.

Смотрит очень внимательно. Когда затягивается сигаретой, чуть-чуть щурится. Разговаривая, все время жестикулирует, как будто руками тоже что-то объясняет. С начальством нашим в основном общается. Потом наш тренер Богинов и с нами его познакомил, корреспондент, говорит. Ну, мы и раньше видали корреспондентов. Думаем, как приехал, так и уедет.

На следующий день собрались на рыбалку. В день отдыха у нас была непременная рыбалка. Смотрим, и корреспондента Ботинов берет в нашу лодку. Поплыли вверх по Суре, лазили там с бреднем по старицам, поймали рыбы немного и зато­ропились назад - дождь сильный начался. Когда причалили к берегу, я взял рюкзак с мокрым бреднем и говорю:

- Ну, я побежал.

Помню, Миша засомневался:

- С таким рюкзаком в эту гору не добежишь!

Гора была длиной метров триста пятьдесят. Ну, я ничего не сказал, подумал, что корреспондентам, конечно, может, и не добежать, а нам, спортсменам, - пустяки. И одним махом взбежал. Он потом и говорит:

- Ну, ты здорово с этим рюкзачищем! Молодец! Силен! -
с каким-то простодушным восхищением сказал. И я подумал
тогда, что вроде ничего парень, этот корреспондент.

Мне еще много раз приходилось видеть, как Марин, при­езжая к нам на сборы или на тренировки, ведет себя так, как будто собирается просто пожить с нами. Как будто никакого дела, тем более срочного, у него нет. По-моему, он больше сам рассказывал, чем спрашивал нас. Во всяком случае не помню, чтобы он вытаскивал блокнот и что-нибудь записывал.

Теперь-то я понимаю, что он правильно делал. Хотел сам увидеть и понять команду.

Он постоянно посещал наши игры - и в Горьком, и в Москве.
Мы всегда его видели, хотя отчеты об играх не всегда писал он. То есть он приходил не только по обязанности, по служебной своей необходимости, но, как видно, по собственному желанию.
И это было приятно. Этим он отличался от некоторых своих коллег. И еще отличался тем, что был, хоть это и не принято у журналистов, болельщиком нашей команды «Торпедо». Думаю,
что есть и доля его участия в нашем «серебре» на чемпионате страны 1961 года. Своим пристальным и доброжелательным пером Марин, безусловно, как бы держал команду в опреде­
ленном необходимом напряжении, не давал ей расслабиться. И когда, еще задолго до нашего триумфа - об этом я расскажу подробно, - он писал, что верит в команду, что уровень ее игры
поднимается до самых высоких отметок, нас окрыляли такие слова. Вообще нам нравилось, как он писал о хоккее: честно, ничего не выдумывал. А это с журналистами случается. Им, на­верное, кажется, что если что-то придумать, будет интереснее. Но мы над такими выдумками только смеемся. Ну и, конечно, перестаем таким журналистам верить. А если человеку не ве­ришь, то и разговаривать с ним откровенно никогда не станешь. Ошибки - другое дело. Ошибиться может каждый. Как-то Миша написал про меня, что я отбил шайбу коньком из верхнего угла
ворот. После я говорю ему, что, мол, так не бывает.

- Как не бывает? Я же видел! - запальчиво отвечает он.

Мы поспорили, каждый остался при своем мнении. Но я-то лучше знаю, как может, а как не может быть! Мы в те времена не ложились под шайбу. Третьяк начал первым ложиться.

Уже гораздо позже, когда мы подружились, я его часто под­дразнивал этим «коньком из верхнего угла». «Миш, признайся, что для красного словца написал?» - говорил я ему. Он только отшучивался.

Вообще журналисты, пишущие о хоккее, мало интересуются мнением хоккеистов о той или иной игре. Они пишут о том, что видели сами, иногда предоставляют возможность высказаться тренеру. У полевых игроков, тем более у вратаря, интервью берут редко. Поэтому и я, помнится, считал, что мое дело - в воротах стоять, а для интервью есть тренеры, капитан команды, комсорг. Пусть они отвечают на вопросы журналистов. К тому же я и не очень-то любил распространяться об игре, играть - любил. А Миша, бывало, после игры столько тебе вопросов «накидает» -отвечать замучаешься. Это только в первое время он вопросов не задавал, а потом - годами - засыпал нас вопросами. Почему тут так сыграл? Как оцениваешь игру такого-то? Прав ли был в такой ситуации судья? Видел ли, как развертывалась комби­нация? Как относишься к тому, к другому, пятому, десятому? Но ответить на все вопросы сразу после матча нелегко - надо отключиться, подумать, вспомнить все детали.

Нас, кстати, Богинов к этому приучал, чтобы мы после игры осмысливали ее ход, анализировали тактику-стратегию свою и соперника, понимали свои ошибки, ошибки партнеров по команде. Сейчас такую работу помогает вести видеомагнито­фон. А тогда приходилось прокручивать игру только в вооб­ражении. Это была для нас дополнительная серьезная работа, которая, как я теперь понимаю, принесла хорошие плоды. Но тогда мы относились к ней, как бы получше выразиться... как школьники относятся к дополнительному уроку. Когда тренер заставляет - ладно еще, куда ни шло, проанализируем. Тем более что иной раз мы увлекались и это казавшееся нам порой скучным занятие становилось интересным. Ну а уж когда такой работой приходилось заниматься по воле корре­спондента, хоть это был и Миша Марин, - тут мы допускали откровенную халтуру: скорее хотелось домой, отдохнуть от игры, поэтому ответы на вопросы носили, мягко выражаясь, формальный характер. Не знаю уж, кто из нас кого проучил, только однажды появляется в печати интервью Марина с Коноваленко, где почти на все вопросы корреспондента я отвечаю одним словом - «нормально». Помню, очень я на Мишу обиделся и довольно долго продолжал с ним разговаривать однослож­но. Из-за чего окончательно укрепилось обо мне мнение, что я неразговорчив, не люблю и не умею отвечать на вопросы. «Ладно, - думаю, - пусть будет так, главное для меня все-таки вратарское дело, а не репутация».

Позже, когда стал вратарем сборной команды страны, чем­пионом мира и Олимпийских игр, я в полной мере ощутил ответственность за все сказанное мной корреспондентам. Старался, если видел с их стороны стремление меня понять, объяснить толково свое мнение.

Дело в том, что такое стремление - понять человека, -честно говоря, я встречал нечасто. А вот в Марине оно всегда было. Это точно. До смешного порой доходило. Ми­хаил, чтобы лучше меня понять, сам становился, например, во вратарскую стойку и засекал время. Через несколько минут, с трудом разгибая спину и морщась, говорил:

- Черт тебя знает, как ты стоишь двадцать минут! Да ведь-трижды по двадцать! Да ведь не только стоишь! Да еще нервное напряжение! Да еще «кирпичи» в тебя летят! Да-а, несладко

тебе приходится.

Все это он проделывал не на полном серьезе, а как бы пародируя и меня, и себя. Все смеялись. Неплохо это у него получалось - входить в чужой образ.

Уже потом, после его смерти, я как-то подумал, что, навер­ное, каждого своего героя он так же вот «примерял» к себе.

И великого Евгения Гришина, в которого он был влюблен и который для меня был и остался образцом спортсмена. И олимпийских чемпионов, наших земляков: неудержимого и бескомпромиссного велогонщика Валерия Лихачева; надеж­ного и преданного командного бойца, одиннадцатикратного чемпиона мира рапириста Германа Свешникова; биатлониста Николая Круглова, скромного и трудолюбивого... Миша мне как-то признался, что пульс у него был за сто пятьдесят, когда на его глазах Свешников вел решающий бой в финале чемпио­ната мира в Москве с французом Маньяном.

Говорят, что журналист должен быть объективным. Какая же объективность с таким пульсом! Марин, наверное, не умел быть объективным - он был очень субъективным и журналистом, и человеком. Но за это все мы его и любили.

И вот еще за что я уважал его: он был в «сборной» спортивных журналистов страны - газете «Советский спорт», но никогда не изменял родному «клубу» - городу Горькому, его спортивным заботам и спортивным героям. По-моему, человек должен жить и умереть на родной земле.

Со многими журналистами я был знаком, многие обо мне пи­сали, многих я ценю за высокое профессиональное мастерство. Но второго такого, как Марин, больше не встречал. С ним я был откровенен, потому что он понимал меня. Ему первому давал интервью, возвращаясь с чемпионатов мира и Олимпийских 11гр. Но уж и он всегда встречал меня чуть ли не у трапа самолета с неизменным букетом и распростертыми объятиями.

В этой книжке читатель найдет несколько таких «горячих» -в номер! - наших с ним бесед. Мне кажется, в них хорошо со­хранился дух тех волнений, которые тогда нас переполняли. Два слова о заголовке. Миша как-то написал, что любит смотреть, как я в середине третьего периода еду от одних во рот к другим. Еду спокойно, неторопливо, как будто о чем-то

размышляя...

Пусть так и будет. Жизнь ведь тоже можно условно поделить на периоды. Во всяком случае моя делится очень легко: до хоккея, в хоккее и после хоккея. Сейчас я как раз и переживаю этот третий период. Может быть, середину его. И я действительно пытаюсь анализировать два прошедших.


Я РОДИЛСЯ В ЩИТКАХ

Как начиналась война, не знаю, помню только, как начинались бомбежки: по радио сирена воет, говорят: «Воздушная тревога! Воздушная тревога!» - и репродуктор начинает тикать как часы - тик-так, тик-так.

Мать быстренько собирала свои пожитки в котомку, а я бежал во двор, в «щель». Эта «щель» была метрах в десяти от крыльца нашего барака. Если тревогу объявляли поздно вечером, а, по-моему, тревоги всегда объявляли вечерами, то я забирался в «щель» и сразу засыпал. Мать, наверное, не хотела меня будить, так и сидела со мной до утра в «щели», пока я не проснусь.

Много таких ночей провели мы с мамой. Это я хорошо помню.

Моя мама, Анна Алексеевна, родилась в 1900 году, в деревне на Волге, в ста восьмидесяти километрах от Сталинграда, напротив Камышина. Большая была деревня - тысяч на десять жителей.

Была мать красивой. Учиться ей не пришлось - всего два или три класса окончила, но читать умела. Родила восьме­рых детей, да только пятеро умерли, а живы остались трое. Старший брат Николай был у матери первенцем. В 1939 году Николай ушел служить в армию, вернулся уже после войны, но ненадолго, уехал на Сахалин. Сестра Катерина в начале войны добровольцем ушла на фронт, воевала всю войну, была радисткой, вернулась домой летом сорок пятого, но жила с нами немного - тоже уехала на Сахалин к брату. Третий - я.

Отец, Сергей Артемьевич, ровесник матери, родился в том же селе на Волге. Поженились они с матерью, когда им было по семнадцать лет. Я весь в отца - и лицом на него похож, и характером. Он был на все руки мастер - и охотник прилич­ный, и рыбак, и столяр, и плотник, и сапожник. Грузчиком был знаменитым - там, в деревне, рассказывали мне, мешки на пристани ворочал десятипудовые, как мячики, и потом, на автозаводе, тоже считался знаменитым грузчиком - за троих, говорят, работал.

В двадцатых годах его призвали в армию, он служил в Сред­ней Азии, воевал с басмачами, да только никогда не любил рассказывать о том, как воевал: он молчаливый и неразговор­чивый был мужчина. Тут я тоже в него пошел.

На вид отец казался суровым человеком, но душа у него была добрая: случалось, отлупит меня за проказы, а потом сам плачет. Когда война началась, он работал бригадиром грузчи­ков в цехе запчастей - тут трудная у грузчиков работа. Отцу выдали бронь - на фронт его не взяли. Бронь тогда давали только очень квалифицированным специалистам - рабочим и инженерам. Но вот отцу - простому грузчику - тоже дали бронь, и сам директор распорядился «не отпускать Коноваленку на фронт», потому что отец действительно один работал за троих - нужный он был на заводе человек. Я понимал это и гордился, что у меня такой сильный отец. Мне нравилось, что он все умеет. Он и для меня сарайку во дворе сколотил, чтобы я там мог столярничать.

Мать трудилась разнорабочей в колесном цехе. Это очень тяжелый цех, для мужчин тяжелый, а уж для женщин и говорить нечего. Там она получила в начале войны травму - то ли прида­вило ей ноги, то ли еще что-то случилось. Она стала уборщицей в столовой. Конечно, радости в этом мало - трудная работа была. Но тогда и это за счастье считалось. Отец говорил, что всякий труд хорош, главное - дело свое на совесть делать.

Щосле войны, в пятидесятом году, я впервые поехал в де­ревню, где родились и выросли родители. Там у нас много родственников. Но не только родственники, многие помнили моих родителей, хотя уехали они из деревни давно - в 1932 году, на строительство Горьковского автозавода. Я хотя и маль­чишкой попал в деревню, но понял, что там к моим родителям все хорошо относятся, а в деревне нравы строгие - о плохом человеке хорошо говорить не станут, даже если он родня: там за труд людей прежде всего уважают, за крестьянское умение жить, работать и хозяйствовать.

Вот история их отъезда из деревни. Был у отца товарищ, я его помню - дядя Ваня. Он первым из деревни подался в Нижний Новгород, прослышал, что там начинается боль­шое строительство и нужны рабочие. На Волге жили, на бе­регу - вот и дошел слух. Поехал, устроился работать, а потом приехал в деревню в отпуск и рассказал отцу, что там, в Нижнем, на этой стройке хорошо и работать, и жить, что такие, как отец, работящие люди там во как нужны. А время было тяжелое, в деревне трудно жилось - голод был на Волге. Отец подумал и решил ехать. А еще через шесть лет я родился.

Любили мальчишки из щитков - так назывались бараки, щитковые дома-времянки, которые построили на Автозаводе в самом начале тридцатых годов, но простоявшие потом лет сорок с лишним, - играть в разные игры, спортивные тоже: футбол, хоккей. Какой это был хоккей, и не скажешь: кто на коньках, кто без коньков. Клюшек не было вовсе. Делали их из толстой проволоки. А то ходили в соседний Стригинский лес, искали корень с «крючком» или похожий на клюшку сук, обстругивали эти корни и сучья, и они становились клюшками. Про шайбу тогда еще не знали, мячей для русского хоккея тоже не было. Делали самодельные мячики, тряпичные, или играли мерзлой картофелиной. Картофелина была нашим главным «инвентарем». Но в футбол картошкой играть не станешь, нужен настоящий мяч. Мячей тоже почти не было. А те, что изредка появлялись у кого-нибудь из ребят, из каких-нибудь довоенных «запасов», жили день-два, не больше - рвались.

Но вот однажды кто-то из пацанов принес настоящую фут­больную покрышку с камерой. Стали надувать мяч. Но надуть по-настоящему без насоса не смогли: покрышка была толстая, кожаная, жесткая, и, как мы ни дули, как ни тужились, твердым мяч не получался - он, когда щелкали по нему пальцем, не зве­нел. А мы знали, что настоящие футболисты играют мячами, которые, если их постучишь пальцем, звенят. Не пропадать же настоящей покрышке и настоящей камере! А насоса ни у кого из мальчишек не было. В щитках жили люди небогатые, ни у кого из моих товарищей не было велосипеда, он был тогда несбыточной мечтой. И вот как раз в то время, когда мы мучи­лись с мячом и думали, как его по-настоящему надуть, к нам во двор въехал новый грузовик ГАЗ-51. Эти машины только-только начали выпускать вместо старых полуторок. Мы побежали смотреть на новую машину.

Хозяин ее ушел домой - это был наш сосед, работал он на за­воде шофером, перегонщиком машин. Кабина закрыта. Залез я на подножку, гляжу, в кабине, на сиденье, лежит новенький качок - ножной насос. Ну, сам бог послал нам качок. А как его получить? Пойти просить у соседа? Вряд ли даст. Решили утащить. Но дверь кабины заперта. Как быть?

Мы тогда из дома без рогаток не выходили. Рогатки были нашим «оружием», у всех мальчишек они были. Тогда я сказал, что надо залезть на крышу сарая и расстрелять из рогаток стекло в дверце кабины, откроем изнутри дверцу - мы были автозаводскими мальчишками и знали, что изнутри дверцу можно открыть и без ключа, - и возьмем качок. Видно, мы были уверены, что нам этот качок куда нужнее, чем соседу-шоферу. Ему новый дадут, а нам кто даст? В общем, сосед-шофер меня поймал. Все, думаю, пропал. Но хорошо помню, что не побоев испугался - все равно уж не убежишь, держит, как клещами, -а обидно было, что без качка мы остались.

Отец отлупил меня, а потом сам плакал в углу - жалко меня ему было, мать тоже плакала, хотя, пока отец со мной расправ­лялся, слова поперек не сказала, считала, видно, что не за озор­ство, а за воровство отец меня наказывает и правильно делает. Но они не понимали, что не для себя - для всех и для футбола я хотел украсть качок. Однако объяснять не стал, молчал.

Давно это было - сколько лет прошло, а помню всю эту историю, как будто вчера случилось...

Вот так я впервые пострадал за спорт. Мы тогда за то, что­бы спортом заниматься, чтобы в футбол поиграть настоящим мячом, на любые страдания готовы были пойти.

Но это было уже после войны. А я и войну помню. Году в сорок втором в одну из бомбежек бомба угодила в дом, такой же, как наш, - щитковый. Утром мы пошли с мальчишками смотреть. Дома как не было, одни трубы печные торчат, и все. А в конце двенадцатого квартала ударной волной полдома снесло, как отрезало.

Отца, случалось, по неделям дома не бывало - работали с утра до ночи, прямо в цехе и спали. А летом и осенью бомбили автозавод. И тогда мать собирала пожитки в котомку, мы шли к Оке, на лодке переправлялись на другой, правый берег и шли в соседнюю деревню. Помню, лодка была большая, набивалось в нее народу много - женщины и дети. Лодочник на веслах нас перевозил с одного берега Оки на другой. Потом мы с матерью шли пешком в село Борисово-Покровское. И почти все лето там жили. Мать работала в колхозе, а я жил с деревенскими ребятишками. Мне не очень нравилось жить в деревне, я не понимал, зачем мы ушли из дома, а мать говорила: «Хочешь, чтобы нас разбомбило?» Из всех этих деревенских воспомина­ний, очень смутных, одно я хорошо запомнил: как жеребенок лягнул меня прямо в живот, под дых. Это была, наверное, моя первая настоящая боль. Рядом никого не было, потерпел - от­пустило. Кажется, тогда понял - если болит, ударился или тебя кто ударил, потерпи немного, и все пройдет. Орать, плакать, жаловаться не надо.






Date: 2015-05-19; view: 442; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2020 year. (0.017 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию