Главная Случайная страница



Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?


Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника







ТЕМА 7. ФИЛОСОФИЯ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ





АВГУСТИН

 

Это она, [философия], учит, и учит справедливо, не почитать решительно ничего, а презирать все, что только ни зрится очами смертных, чего только ни ка­сается какое-либо чувство. Это она обещает показать с ясностью бога истиннейшего и таинственнейшего, и вот – вот как бы обрисовывает уже его в светлом ту­мане (Против академиков I, 1).

Мудрость... по моему мнению, есть не одно знание, но и тщательное исследование вещей человеческих и божественных, относящихся к жизни блаженной. Если захочешь разделить это определение на части, то часть первая, которая говорит о знании, относится к богу, а та, которая довольствуется исследованием, – к чело­веку (Против академиков 1,8).

Разум. Пока живем мы в этом теле, мы решительно должны избегать этого чувственного и всячески осте­регаться, чтобы липкостью его не склеились наши крылья, которым нужно быть вполне свободными и совершенными, чтобы мы могли воспарить к оному свету из этой тьмы, ибо свет тот не удостоит и пока­заться заключенным в эту клетку, если они не будут такими, чтобы могли, разбив и разломив ее, улететь в свои воздушные области. Поэтому, как скоро ты станешь таким, что ничто земное не будет доставлять тебе решительно никакого удовольствия, поверь мне, в ту же самую минуту, в тот же самый момент ты уви­дишь что желаешь (Монологи I, 14).

Разум. Нужно ли после этого снова трактовать о науке рассуждения? Покоятся ли фигуры геометриче­ские на истине, или в них самих заключается истина, никто не усомнится, что они содержатся в нашей душе, т. е. в нашем уме; а отсюда необходимо следует, что и истина существует в нашей душе... Следовательно, душа бессмертна. Поверь же наконец своим выводам, поверь истине: она провозглашает, что обитает в тебе, что бессмертна она и что никакая смерть тела не мо­жет вытащить из-под ней ее седалища. Отвернись от своей тени, возвратись в себя самого; для тебя нет другой погибели, кроме забвения, что ты погибнуть не можешь (Монологи II, 19).

Не тем человек сделался похожим на дьявола, что имеет плоть, которой дьявол не имеет, а тем, что жи­вет сам по себе, т. е. по человеку. Ибо и дьявол захо­тел жить сам по себе, когда не устоял во истине; так что стал говорить ложь от своих, а не от божьих – стал не только лживым, но и отцом лжи (Иоан. VIII, 44). Он первый солгал. От него начался rpesfj- от него же началась и ложь (О граде божием XIV, 3).



Итак, когда человек живет по человеку, а не по богу, он подобен дьяволу (О граде божием XIV, 4).

 

[4. ОБЩЕСТВО И ИСТОРИЯ]

 

Для того чтобы род человеческий не только соеди­нить взаимно сходством природы, но и связать в со­гласное единство мира в известном смысле узами кровного родства, богу угодно было произвесть людей от одного человека. Сказали также, что этот род не уми­рал бы и в отдельных личностях, если бы того не за­служили своим неповиновением первые два человека, из которых один создан из ничего, а другая из первого. Они совершили такое великое преступление, что вслед­ствие его изменилась в худшую самая природа чело­веческая и передана потомству повинная греху и не­избежной смерти. Царство же смерти до такой степени возобладало над людьми, что увлекло бы всех как к заслуженному наказанию, во вторую смерть, которой нет конца, если бы незаслуженная благодать божия не спасла от ней некоторых. Отсюда вышло, что, хотя та­кое множество и таких многочисленных народов, жи­вущих по лицу земному каждый по особым уставам и обычаям, и различается между собою многочисленным разнообразием языков, оружия, утвари, одежд, тем не менее существовало всегда не более как два рода че­ловеческого общения, которые мы, следуя Писаниям своим, справедливо можем называть двумя градами. Один из них составляется из людей, желающих жить в мире своего рода по плоти; другой – из желающих жить также по духу. Когда каждый из них достигает своего желания, каждый в мире своего рода и живет (О граде божием XIV, 1).

Итак, два града созданы двумя родами любви: зем­ной – любовью к себе, доведенною до презрения к богу, а небесный – любовью к себе, доведенною до презрения к самому себе. Первый затем полагает славу свою в самом себе, последний – в господе. Ибо тот ищет славы от людей, а для этого величайшая слава бог, свидетель совести. Тот в своей славе возносит главу свою, а этот говорит своему богу: слава моя, и возносяй главу мою (Пс. III, 4). Над тем господствует похоть господствования, управляющая и правителями его, и подчиненными ему народами; в этом по любви служат взаимно друг другу и предстоятели, руководя, и подчиненные, повинуясь. Тот в своих великих людях любит собственную силу, а этот говорит своему богу: возлюблю тя, господи, крепосте моя (Пс. XVII, 2) (О граде божием XIV, 28).

Думаю... что мы уже достаточно сделали для реше­ния великих и весьма трудных вопросов о начале мира, души и самого человеческого рода. Последний мы раз­делили на два разряда: один – тех людей, которые живут по человеку, другой – тех, которые живут по богу. Эти разряды мы символически назвали двумя градами, т. е. двумя обществами людей, из которых од­ному предназначено вечно царствовать с богом, а дру­гому подвергнуться вечному наказанию с дьяволом (О граде божием XV, 1).



Мы находим в земном граде два вида: один – представляющий самую действительность этого гра­да, а другой – служащий посредством этой действи­тельности для предизображения небесного града. Граждан земного града рождает испорченная грехом природа, а граждан града небесного рождает благо­дать, освобождающая природу от греха; почему те называются сосудами гнева божия, а эти – сосудами милосердия (Римл. IX, 22, 23) (О граде божием XV, 2).

Управляют те, которые заботятся, как муж – же­ною, родители – детьми, господа – рабами. Повину­ются же те, о которых заботятся, как жены – мужьям, дети – родителям, рабы – господам (О граде божием XIX, 14).

Это предписывает естественный порядок, так создал человека бог. Да обладает, говорит он, рыбами морски­ми, и птицами небесными, и всеми гады, пресмыкаю­щимися по земле (Быт. I, 26). Он хотел, чтобы разум­ное по образу его творение господствовало только над неразумным: не человек над человеком, а человек над животным. Оттого первые праведники явились больше пастырями животных, чем царями человеческими: бог и этим внушал, чего требует порядок природы, к чему вынуждают грехи. Дается понять, что состояние раб­ства по праву назначено грешнику. В Писаниях ведь мы не встречаем раба прежде, чем праведный Ной по­карал этим именем грех сына (Быт. IX, 25). Не при­рода, таким образом, а грех заслужил это имя. Назва­ние же рабов (servi) на языке латинском имеет, по-видимому, такое происхождение: когда победители тех, кого по праву войны могли убить, оставляли в живых, последние делались рабами, получая название от со­хранения (servi a servando). И в этом даже случае не-беспричастен грех. Ведь и в то вермя, когда ведется справедливая война, ради греха подвергает себя опас­ности противная сторона, и всякая победа, хотя бы склонилась она и на сторону дурных, по суду божест­венному уничижает побежденных, или исправляя, или наказывая грехи... Итак, грех – первая причина раб­ства, по которому человек подчиняется человеку в силу состояния своего; и это бывает не иначе как по суду божию, у которого нет неправды и который умеет рас­пределять различные наказания соответственно винам согрешающих... Лучше быть рабом у человека, чем у похоти; ибо самая похоть господствования, чтобы о других не говорить, со страшною жестокостью опусто­шает души смертных своим господствованием. В по­рядке же мира, по которому одни люди подчинены другим, как уничижение приносит пользу служащим, так гордость вредит господствующим. Но по природе, с которою бог изначала сотворил человека, нет раба человеку или греху. Впрочем, и присужденное в нака­зание рабство определяется в силу того же закона, ко­торый повелевает сохранять порядок естественный и запрещает его нарушать, потому что, не будь проступ­ка против этого закона, нечего было бы наказывать принуждением к рабству. Почему апостол увещевает и рабов подчиняться господам и служить им от души с готовностью (Ефес. VI, 6, 7), т. е. чтобы, если не мо­гут получить от господ своих свободы, они сами сде­лали некоторым образом служение свое свободным, служа не из притворного страха, а по искреннему расположению, пока прейдет неправда, упразднит­ся всякое начальствование и власть человеческая, и будет бог всяческая во всех (О граде божием XIX, 15).

Итак, этот небесный град, пока находится в земном странствовании, призывает граждан из всех народов и набирает странствующее общество во всех языках, не придавая значения тому, что есть различного в правах, законах и учреждениях, которыми мир земной устанав ливается или поддерживается; ничего из последнего не отменяя и не разрушая, а, напротив, сохраняя и соблюдая все, что хотя у разных народов и различно, но направляется к одной и той же цели земного мира, если только не препятствует религии, которая учит почитанию единого высочайшего и истинного бога (О граде божием XIX, 17).

Весь человеческий род, жизнь которого от Адама до конца настоящего века есть как бы жизнь одного че­ловека, управляется по законам божественного про­мысла так, что является разделенным на два рода. К одному из них принадлежит толпа людей нечестивых, носящих образ земного человека от начала до конца века. К другому – ряд людей, преданных единому богу, но от Адама до Иоанна Крестителя проводивших жизнь земного человека в некоторой рабской правед­ности; его история называется Ветхим заветом, так сказать обещавшим земное царство, и вся она есть не что иное, как образ нового народа и Нового завета, обещающего царство небесное. Между тем временная жизнь последнего народа начинается со времени при­шествия господа в уничижении и [продолжается] до са­мого дня суда, когда он явится во славе своей. После этого дня, с уничтожением ветхого человека, произой­дет та перемена, которая обещает ангельскую жизнь; ибо все мы восстанем, но не все изменимся (I Коринф. XV, 51). Народ благочестивый восстанет для того, что­бы остатки своего ветхого человека переменить на но­вого; народ же нечестивый, живший от начала до конца ветхим человеком, восстанет для того, чтобы подверг­нуться вторичной смерти. – Что же касается подраз­деления [того и другого народа] на возрасты, то их найдут те, которые вникают [в историю]: такие люди не устрашатся пред судьбою ни плевел, ни соломы. Ибо нечестивый живет ведь для благочестивого и грешник – для праведника, чтобы чрез сравне­ние с нечестивым и грешником человек благочести­вый и праведный мог ревностнее возвышаться, пока достигнет конца своего (Об истинной религии XXVII).

 

 

Ф. АКВИНСКИЙ

 

Для спасения человеческого было необходимо, чтобы сверх философских дисциплин, которые основываются на человеческом разуме, существовала некоторая нау­ка, основанная на божественном откровении; это было необходимо прежде всего потому, что человек соотне­сен с богом как с некоторой своей целью. Между тем цель эта не поддается постижению разумом; в соответствии со словами Исайи (гл. 64, ст. 4): «Око не зрело, боже, помимо тебя, что уготовал ты любящим тебя». Между тем должно, чтобы цель была заранее известна людям, дабы они соотносили с ней свои усилия и дей­ствия. Отсюда следует, что человеку необходимо для своего спасения знать нечто такое, что ускользает от его разума, через божественное откровение. Притом даже и то знание о боге, которое может быть добыто человеческим разумом, по необходимости должно было быть преподано человеку через божест­венное откровение, ибо истина о боге, отысканная че­ловеческим разумом, была бы доступна немногим, при­том не сразу, притом с примесью многочисленных заблуждений, между тем как от обладания этой исти­ной целиком зависит спасение человека, каковое обре­тается в боге. Итак, для того чтобы люди достигли спасения и с большим успехом, и с большей уверенно­стью, необходимо было, чтобы относящиеся к богу истины богом же и были преподаны в откровении.

Итак, было необходимо, чтобы философские дисцип­лины, которые получают свое знание от разума, были дополнены наукой, священной и основанной на откро­вении (Сумма теол., I, q. l, l с).

Хотя человек не обязан испытывать разумом то, что превышает возможности человеческого познания, однако же то, что преподано богом в откровении, сле­дует принять на веру (Сумма теол., I, q. l, l ad 1).

Различие в способах, при помощи которых мо­жет быть познан предмет, создает многообразие наук. Одно и то же заключение, как то, что земля кругла, может быть сделано и астрологом, и физиком, но астро­лог придет к нему через посредство математического умозрения, отвлекаясь от материи, физик же через по­средство рассуждений, имеющих в виду материю. По этой причине нет никаких препятствий, чтобы те же са­мые предметы, которые подлежат исследованию фило­софскими дисциплинами в меру того, что можно познать при свете естественного разума, исследовала наряду с этим и другая наука в меру того, что можно познать при свете божественного откровения. Отсюда следует, что теология, которая принадлежит к священному уче­нию, отлична по своей природе от той теологии, кото­рая полагает себя составной частью философии (Сумма теол., I, q. l, l ad 2).

Священное учение есть наука. Следует, однако, знать, что природа наук бывает двоякой. Одни из них таковы, что зиждутся на основоположениях, непосред­ственно отысканных естественной познавательной способностью, как-то: арифметика, геометрия и другие в этом же роде. Другие таковы, что зиждутся па ос­новоположениях, отысканных при посредстве иной, и притом высшей, дисциплины; так, теория перспективы зиждется на основоположениях, выясненных геометри­ей, а теория музыки – на основоположениях, выяс­ненных арифметикой. Священное учение есть такая наука, которая относится ко второму роду, ибо она зиждется на основоположениях, выясненных иной, высшей наукой; последняя есть то знание, которым об­ладает бог, а также те, кто удостоен блаженства. Итак, подобно тому как теория музыки принимает на веру основоположения, переданные ей арифметикой, совер­шенно так же священное учение принимает на веру-основоположения, преподанные ей богом (Сумма теол., I, q. l. lad 2).

Эта наука (теология) может взять нечто от фило­софских дисциплин, но не потому, что испытывает в этом необходимость, а лишь ради большей доходчиво­сти преподаваемых ею положений. Ведь основоположе­ния свои она заимствует не от других наук, но непо­средственно от бога через откровение, Притом же она не следует другим наукам, как высшим по отношению к ней, но прибегает к ним, как к подчиненным ей слу­жанкам, подобно тому как теория архитектуры прибе­гает к служебным дисциплинам или теория государ­ства прибегает к науке военного дела. И само то об­стоятельство, что она все-таки прибегает к ним, про­истекает не от ее недостаточности или неполноты, но лишь от недостаточности пашей способности понима­ния; последнюю легче вести от тех предметов, которые открыты естественному разуму, источнику прочих наук, к тем предметам, которые превыше разума π о которых трактует наша наука (Сумма теол., I, q. l, 5 ad 2).

 

ххх

Бытие божие может быть доказано пятью путями.

Первый и наиболее очевидный путь исходит из понятия движения. В самом деле, не подлежит сомне­нию и подтверждается показаниями чувств, что в этом мире нечто движется. Но все, что движется, имеет причиной своего движения нечто иное: ведь оно дви­жется лишь потому, что находится в потенциальном состоянии относительно того, к чему оно движется. Сообщать же движение нечто может постольку, по­скольку оно находится в акте: ведь сообщать движение есть не что иное, как переводить предмет из потенции в акт. Но ничто не может быть переведено из потен­ции в акт иначе как через посредство некоторой акту­альной сущности; так, актуальная теплота огня за­ставляет потенциальную теплоту дерева переходить в теплоту актуальную и через это приводит дерево в изменение и движение. Невозможно, однако, чтобы одно и то же было одновременно и актуальным, и по­тенциальным в одном n том же отношении, оно может быть таковым лишь в различных отношениях. Так, то, что является актуально теплым, может одновременно быть не потенциально теплым, но лишь потенциально холодным. Следовательно, невозможно, чтобы нечто было одновременно, в одном и том же отношении и одним и тем же образом и движущим, и движимым, иными словами, было бы само источником своего дви­жения. Следовательно, все, что движется, должно иметь источником своего движения нечто иное. Следо­вательно, коль скоро движущий предмет и сам дви­жется, его движет еще один предмет, и так далее. Но невозможно, чтобы так продолжалось до бесконечно­сти, ибо в таком случае не было бы перводвпгателя, а следовательно, и никакого иного двигателя, ибо источники движения второго порядка сообщают дви­жение лишь постольку, поскольку сами движимы пер­вичным двигателем, как-то: посох сообщает движение лишь постольку, поскольку сам движим рукой. Следо­вательно, необходимо дойти до некоторого перводвпга­теля, который сам не движим ничем иным; а под ним все разумеют бога.

Второй путь исходит из понятия производящей причины. В самом деле, мы обнаруживаем в чувствен­ных вещах последовательность производящих причин; однако не обнаруживается и невозможен такой случай, чтобы вещь была своей собственной производящей при­чиной; тогда она предшествовала бы самой себе, что невозможно. Нельзя помыслить π того, чтобы ряд про­изводящих причин уходил в бесконечность, ибо в таком ряду начальный член есть причина среднего, а сред­ний – причина конечного (причем средних членов может быть множество или только один). Устраняя причину, мы устраняем и следствия. Отсюда, если в ряду производящих причин не станет начального члена, не станет также конечного и среднего. Но если ряд производящих причин уходил бы в бесконечность, отсутствовала бы первичная производящая причина; а в таком случае отсутствовали бы и конечное следст­вие, и промежуточные производящие причины, что очевидным образом ложно. Следовательно, необходимо положить некоторую первичную производящую при­чину, каковую все именуют богом.

Третий путь исходит из понятии возможности и необходимости и сводится к следующему. Мы обнару­живаем среди вещей такие, для которых возможно и быть, и не быть; обнаруживается, что они возникают и гибнут, из чего явствует, что для них возможно и быть, и не быть. Но для всех вещей такого рода невоз-можно вечное бытие; коль скоро нечто может перейти в небытие, оно когда нибудь перейдет в него. Если же все может не быть, когда-нибудь в мире ничего не будет. Но если это истинно, уже сейчас ничего нет, ибо не-сущее не приходит к бытию иначе, как через нечто сущее. Итак, если бы не было ничего сущего, невозможно было бы, чтобы что-либо перешло в бытие, и потому ничего не было бы, что очевидным образом ложно. Итак, не все сущее случайно, но в мире должно быть нечто необходимое. Однако псе необходимое либо имеет некоторую внешнюю причину своей необходимо­сти, либо не имеет. Между тем невозможно, чтобы ряд необходимых сущностей, обусловливающих необходи­мость друг друга, уходил в бесконечность (таким же образом, как это происходит с производящими причи­нами, что доказано выше). Поэтому необходимо поло­жить некую необходимую сущность, необходимую са­мое по себе, не имеющую внешней причины своей необходимости, но самое составляющую причину не­обходимости всех иных; по общему мнению, это есть бог.

Четвертый путь исходит из различных степеней, которые обнаруживаются в вещах. Мы находим среди вещей более или менее совершенные, или истинные, или благородные; и так обстоит дело и с прочими от­ношениями того же рода. Но о большей или меньшей степени говорят в том случае, когда имеется различная приближенность к некоторому пределу; так, более теплым является то, что более приближается к пределу теплоты. Итак, есть нечто в предельной степени обла­дающее истиной, и совершенством, и благородством, а следовательно, и бытием; ибо то, что в наибольшей степени истинно, в наибольшей степени есть, как ска­зано во II кн. «Метафизики», гл. 4. Но то, что в пре­дельной степени обладает некоторым качеством, есть причина всех проявлений этого качества; так, огонь, как предел теплоты, есть причина всего теплого, как сказано в той же книге. Отсюда следует, что есть не­которая сущность, являющаяся для всех сущностей именуем богом.

Пятый путь исходит из распорядка природы. Мы убеждаемся, что предметы, лишенные разума, каковы природные тела, подчиняются целесообразности. Это явствует из того, что их действия или всегда, или в большинстве случаев направлены к наилучшему исхо­ду. Отсюда следует, что они достигают цели не слу­чайно, но будучи руководимы сознательной волей. Поскольку же сами они лишены разумения, они могут подчиняться целесообразности лпшь постольку, по­скольку их направляет некто одаренный разумом и пониманием, как стрелок направляет стрелу. Следова­тельно, есть разумное существо, полагающее цель для всего, что происходит в природе; и его мы именуем богом (Сумма теол., I, q. 2, 3 с).

 

 








Date: 2015-05-22; view: 429; Нарушение авторских прав



mydocx.ru - 2015-2022 year. (0.022 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию