Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?


Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






Слово в день святителя алексия. Говорено в Чудове монастыре 20 мая 1825 года





Доверь свою работу кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Говорено в Чудове монастыре 20 мая 1825 года

Тече ко гробу, и приник виде ризы едины лежащя.

(Лк. 24:12)

Евангелие, повествуя о воскресении Господа Иисуса, излагает между прочим сии обстоятельства, что камень от гроба Его был отвален ангелом, которого сошествие для сего с неба сопровождаемо было землетрясением, что жены мироносицы нашли сей гроб открытым, что Петр и после него Иоанн, посмотрев во гроб, увидели лежащие ризы Господа, то есть плащаницу, которой при погребении обвито было тело Его, сударь, или плат, который был на главе Его, и, вероятно, препоясание, которое было на Нем во время Его распятия. Петр же востав тече ко гробу, и приник виде ризы едины лежащя.

Что значит, что евангельское повествование так занимается ризами Господа, которые уже не нужны Воскресшему? Что значит, что и Воскресший оставил и сохранил ризы Свои во гробе, чтобы их видели? Сие значит то, что и ризы Господа долженствовали быть в числе свидетелей Его воскресения. Если скажут иудеи, что тело Господа украдено учениками, если бы самые ученики подумали, как на время думала Магдалина, что тело Господа перенесено кем-то: ризы Его вопиют против клеветников и вразумляют погрешающих. Время ли похищающему тело развивать с него плащаницу и сударь и опять свивать их и укладывать порознь в порядке? Какая нужда переносящему тело погребенное обнажать оное, когда, напротив, и обнаженное одеть надлежало, как для удобнейшего перенесения, так и сообразно с мнением иудеев о прикосновении к мертвым? Таким образом, и безжизненные ризы Господа проповедовали Его воскресение.

И мы, собравшиеся здесь ныне, притекли ко гробу Христова служителя и подражателя. И сей гроб открыт вследствие потрясения, которое трудно вообразить сбывшимся без содействия руки ангельской. Ибо деревянный храм, под которым несколько десятилетий скрыт был гроб сей, внезапно пал во время священнослужения, но сим падением никто не поражен, а только подан случай к открытию гроба сего. И что видим мы в открытом гробе сем? Не погрешим, если скажем, что видим ризы лежащя, не ризы тела, но самое тело видим, как ризы только, как облачение бессмертного духа, которое он оставил здесь, восходя в жизнь небесную. Видим ризы, лежащие благочинно, не поверженные и не разодранные, то есть видим тело, не подверженное тлению и разрушению, но невредимо и мирно почивающее.

Что же значит, что подражатель Христу в жизни подражает Ему и по смерти в том, что и гроб свой открытый, и нетленную ризу плоти своей видимую нам представляет? Как безмолвные ризы Господа возвещали Его воскресение, так и безмолвные нетленные останки сего подражателя Христова не как неизвестное возвещают, но как в суете настоящей жизни нередко забываемое, приводят нам на память будущее наше воскресение.

О бессмертии души человеческой и о будущем воскресении самого тела человеческого если бы надлежало говорить к незнающим, то для составления понятия о бессмертии можно было бы обратить внимание на самое существо и естество того, что в человеке живет и что умирает. То, что видим умирающим, есть видимое, грубое тело, а то, что живет в человеке, есть невидимая тонкая сила, которую обыкновенно называем душой. Тело само изъясняет свою смертность, поскольку очевидно на части делится и разрушается. Душа не только не показывает в себе никаких признаков делимости, разрушимости, но являет совершенно противоположное тому свойство в способности рассуждения, которая разделенные понятия о вещах представляет в нераздельном и неслиянном единстве, никак несовместимом со свойствами делимого вещества. Тело еще в продолжении жизни умирает и, конечно, несколько раз, по частям, ежедневно отделяя от себя часть своего вещества мертвую; между тем душа во все продолжение жизни чувствует в себе одно постоянное бытие. Тело участвует в жизни как бы поневоле, будучи приводимо в движение силой души и всегда более или менее тяготя ее своей леностью. Душа и в то время, когда деятельность тела связывается сном или болезнью, продолжает свою, независимую от тела, жизнь и деятельность.

Свидетелями бессмертия души человеческой можно бы поставить лучшую и наибольшую часть рода человеческого и целые народы, от наиболее просвещенных до наименее образованных, так что в сем случае самые заблуждения могут некоторым образом свидетельствовать об истине. Сколь ни чувственные понятия о будущей жизни у последователей Магомета, сколь ни грубы сказания об оной у язычников, сколь ни поразительна власть духа тьмы и злобы над некоторыми из сих, у которых почитается за добродетель живому отдать себя на сожжение для умершего, — но и в сем превращении и смешении понятий и чувствований, и в сем преобладании скотских и зверских свойств над человеческими, еще, как искра в груде пепла, не совсем угасла истина — та истина, что после настоящей есть для человека жизнь будущая. Если древние или новые саддукеи силятся отвергать сию истину, то потому только, что она препятствует им быть саддукеями, то есть беспечно наслаждаться чувственными удовольствиями, поскольку мысль о бессмертии требует и смертной жизни, сообразной с будущей бессмертной.



Можно бы для удостоверения о будущей жизни человека заставить говорить даже бессловесную и безжизненную природу. Ибо в целом мире нельзя найти никакого примера, никакого признака, никакого доказательства уничтожения какой бы то ни было ничтожной вещи; нет прошедшего, которое бы не приготовляло к будущему; нет конца, который бы не вел к началу; всякая особенная жизнь, когда сходит в свойственный ей гроб, оставляет в нем только прежнюю, обветшавшую одежду телесности, а сама восходит в великую, невидимую область жизни, дабы паки явиться в новой, иногда лучшей и совершеннейшей одежде. Солнце заходит, чтобы взойти опять; звезды утром умирают для земного зрителя, а вечером воскресают; времена оканчиваются и начинаются; умирающие звуки воскресают в отголосках; реки погребаются в море и воскресают в источниках; целый мир земных прозябений умирает осенью, а весной оживает; умирает в земле семя, воскресает трава и дерево; умирает пресмыкающийся червь, воскресает крылатая бабочка; жизнь птицы погребается в бездушном яйце и опять из него воскресает. Если твари низших степеней разрушаются для воссоздания, умирают для новой жизни: человек ли, венец земли и зеркало неба, падет во гроб для того только, чтобы рассыпаться в прах, безнадежнее червя, хуже зерна горчицы?

Можно бы еще от внешних вещей обратить человека во глубину сердца его и там дать услышать ему предвестие о жизни по смерти. Все живущее на земле, кроме человека, по внушению природы печется только о настоящей жизни, кроме того случая, когда действует предчувствие жизни будущей, как, например, в черве, который устрояет себе шелковый или паутинный гроб в надежде воскреснуть бабочкой: отчего происходит, что человек, даже тогда, когда забывает о собственной будущей жизни, многое делает для так называемого бессмертия в потомстве? Сие стремление человеческого сердца не есть ли отрасль от корня истинного бессмертия — отрасль неправильная, но обнаруживающая силу корня? Также всякое сердце человеческое признает, а чем оно благороднее, тем сильнее любит добро и правду, несмотря на то что в настоящей жизни добро и правда очень часто страждут от зла и неправды. Откуда же происходит сие глубокое в естестве человеческом признание достоинства добра и правды, или совесть, если не от глубочайшего, сокровенного ощущения царства добра и правды, которое граничит с настоящей жизнью посредством гроба?

Но, может быть, погрешаю я и в том, что мимоходом говорю сие пред христианами, для которых будущее воскресение не требует никаких исследований и удостоверений, как дело верного, засвидетельствованного и признанного опыта. Аще бо веруем, говорит апостол Павел, — яко Иисус умре и воскресе, тако и Бог умершия во Иисусе приведет с Ним (1 Сол. 4:14). Христос воста от мертвых, начаток умершим бысть (1 Кор. 15:20). Коли кто, имея сей опыт воскресения, вздумает сам себя затруднять сомнением, как может оно совершиться, когда образ разрушения многих умерших тел, повидимому, не оставляет места для мысли о их возобновлении, тот же апостол уполномочивает меня не только разрешить сие затруднение рассуждением, основанным на естестве известных вещей, но притом изъявить негодование за сомнение, которое и веру оскорбляет, и разуму, его изобретшему, чести не приносит: безумие, ты еже сееши, не оживет, аще не умрет: и еже сееши, не тело будущее сееши, но голо зерно, аще случится, пшеницы, или иного от прочих: Бог же дает ему тело, якоже восхощет, и коемуждо семени свое тело (1 Кор. 15:36—38).

Думаю, что не изъяснять или доказывать нужно нам бессмертие, воскресение и жизнь будущего века, но напоминать о сих важных предметах, которые, как можно примечать, многих в продолжение многого времени меньше занимают, нежели самые мелочи.

Апостолы называют себя свидетелями воскресения (Деян. 2:32) Христова, хотя должность их была свидетельствовать не о воскресении только, но и о всем учении Его. Так важной почитают они истину воскресения. И подлинно, как скоро утверждена сия истина, то сим самым утверждена истина всего, что творил и чему поучал Господь наш. Но как важна истина воскресения Христова для веры, так истина воскресения нашего важна для жизни. Как скоро утверждена сия истина, то сим самым непоколебимо утверждены все правила жизни святой и богоугодной.

Да ямы и пием, утре бо умрем (1 Кор. 15:32). Сие правило, которое апостол от лица не знающих или не хотящих знать воскресения мертвых произнес в поругание им, которое очень годилось бы для нравственной философии бессловесных, если бы они имели преимущество философствовать, в самом деле составило бы и у людей всю мудрость, всю нравственность, все законы, если бы удалить от них мысль о будущей жизни. Тогда, не прогневайся, ближний и брат, если и ты сделаешься пищей людей, которые любят ясти и пити, ибо если не стоит труда благоучреждать собственную жизнь, потому что утре умрем, то также не стоит труда щадить и жизнь другого, которую завтра без остатка поглотит могила. Так забвение о будущей жизни ведет к забвению всех добродетелей и обязанностей и превращает человека в скота или зверя.

О, человек, непременно бессмертный, хотя бы ты о том не думал, хотя бы и не хотел того! Берегись забывать твое бессмертие, чтобы забвение о бессмертии не сделалось смертоносной отравой и для смертной жизни твоей и чтобы забываемое тобой бессмертие не убило тебя навеки, если оно тебе, не ожидающему его и не готовому, внезапно явится.

Не говори отчаянно: утре умрем, чтобы тем необузданнее устремляться за наслаждениями смертной жизни; говори с надеждой и страхом: утре умрем на земли и родимся или на небесах, или во аде. Итак, надобно поспешать, чтобы положить, надобно подвизаться, чтобы питать и укреплять в себе начало к небесному, а не к адскому рождению.

Что есть начало к небесному рождению? Слово, и дух, и сила воскресшего Христа, Который есть и наше воскресение и жизнь. Принимай сие Божественное семя вечной жизни верой, полагай оное в сердце любовью, углубляй смирением, согревай молитвой и богомыслием, питай или напояй слезами умиления, укрепляй подвигами добродетели.

Чтобы истребить в себе плевельные семена жизни адской и жить, наконец, чистой и полной жизнью Воскресшего, умирай всему, кроме Его жизни, то есть не действуй ни в каком качестве, Ему противном, не живи миру и плоти, страстям и похотям, не прилагай сердца к богатству, не возносись гордостью житейской. С Павлом вменяй вся уметы быти, да Христа приобрящем, то есть, яже верою Иисус Христовою, сущую от Бога правду, или праведность, в вере, еже разумети Его, и силу воскресения Его, и сообщение страстей Его, сообразуяся смерти Его, дабы достигнуть в воскресение мертвых (Флп. 3:8—11). Если так поживешь и умрешь, то и ты, оставив во гробе обветшавшие ризы земные, получишь на небесах новые, убеленные в крови Агнца, и в день брака Его облечешься в виссон чист и светел: виссон бо оправдания святых есть (Апок. 19:8). Аминь.

слово по освящении храма явления Божией матери преподобному сергию,

устроенного над мощами преподобного михея в свято-троицкой сергиевой лавреГоворено 27 сентября 1842 года

Благодатью всесвятого и всеосвящающего Духа совершилось ныне священное обновление сего храма, созданного прежде нас в честь и память явления Пресвятой Владычицы нашей Богородицы преподобному и Богоносному отцу нашему Сергию, чему очевидным свидетелем был и преподобный Михей, во благоухании святыни здесь почивающий. Праведно было память сего благодатного события почтить освященным храмом, хотя, впрочем, и вся обитель сия есть памятник сего чудного посещения, потому что вся судьба ее в продолжение веков есть исполнение обетования Небесной Посетительницы: «Неотступна буду от места сего».

Но если памятнику свойственно возвращать мысль ко временам и предметам, которые ознаменованы памятником, то прости мне, великая лавра Сергиева, мысль моя с особенным желанием устремляется в древнюю пустыню Сергиеву. Чту и в красующихся ныне храмах твоих дела святых, обиталища святыни, свидетелей праотеческого и современнического благочестия, люблю чин твоих богослужений, и ныне с непосредственным благословением преподобного Сергия совершаемых. С уважением взираю на твои столпостены, не поколебавшиеся и тогда, когда поколебалась было Россия, знаю, что и лавра Сергиева, и пустыня Сергиева есть одна и та же, и тем же богата сокровищем, то есть Божией благодатью, которая обитала в преподобном Сергии, в его пустыне, и еще обитает в нем и в его мощах, в его лавре; но при всем том желал бы я узреть пустыню, которая обрела и стяжала сокровище, наследованное потом лаврой. Кто покажет мне малый деревянный храм, на котором в первый раз наречено здесь имя Пресвятой Троицы? Вошел бы я в него на всенощное бдение, когда в нем с треском и дымом горящая лучина светит чтению и пению, но сердца молящихся горят тише и яснее свечи, и пламень их достигает до неба, и ангелы их восходят и нисходят в пламени их жертвы духовной. Отворите мне дверь тесной келлии, чтобы я мог вдохнуть ее воздухом, который трепетал от гласа молитв и воздыханий преподобного Сергия, который орошен дождем слез его, в котором впечатлено столько глаголов духовных, пророчественных, чудодейственных. Дайте мне облобызать порог ее сеней, который истерт ногами


святых и чрез который однажды переступили стопы Цари цы Небесной. Укажите мне еще другие сени другой келлии, которые в один день своими руками построил преподобный Сергий, и в награду за труд дня и за глад нескольких дней получил укрух согнивающего хлеба. Посмотрел бы я, как позже других насажденный в сей пустыне преподобный Никон спешно растет и созревает до готовности быть преемником преподобного Сергия. Послушал бы молчания Исаакиева, которое, без сомнения, поучительнее моего слова. Взглянул бы на благоразумного архимандрита Симона, который довольно рано понял, что полезнее быть послушником у преподобного Сергия, нежели начальником в другом месте. Ведь это все здесь, только закрыто временем или заключено в сих величественных зданиях, как высокой цены сокровище в великолепном ковчеге. Откройте мне ковчег, покажите сокровище, оно непохитимо и неистощимо, из него, без ущерба его, можно заимствовать благопотребное, например безмолвие молитвы, простоту жизни, смирение мудрования.

Или это вам кажется только мечтанием воображения? О, если бы мы достойны были более очищенным оком ума созерцать сие в более существенных явлениях света духовного, а не в представлениях только собственного воображения! Но, мне кажется, лучше хотя мечтать таким образом, нежели любомудрствовать противным сему образом.

Братия сей обители! Вы пришли сюда, когда пустыня уже облечена некоторым образом в подобие града обительного, но не града же искать пришли вы сюда, следовательно, пришли вы искать пустыни. Если она несколько закрыта, тем внимательнее надлежит ее искать. Если шум житейской молвы невдалеке слышен, тем нужнее заграждать от него слух. Если образы суетного мира движутся пред лицом пустыни, тем ревностнее должно нам преднаписывать себе пред очами образ чистого пустынножительства, и постоянно на него взирать, и с ним сообразовывать житие наше.

И для сего хочу я показать вам теперь не человеческим художеством, но словом Божественным начертанный образ духовного любителя пустыни. Смотрите, как он сам себя изо бражает: И рех: кто даст ми криле, яко голубине; и полещу, и почию. Се удалихся бегая, и водворихся в пустыни. Чаях Бога спасающаго мя от малодушия и от бури (Пс. 54:7—9).

Правда, тот, кто говорил сие в псалме, был только временный пришелец пустыни по нужде, а не постоянный житель ее по обету, но сие не препятствует нам усматривать в словах его черты доброго пустынножителя, и даже тем более примечательна любовь его к пустыне и правильное изображение пустынножительства. Дух Божий, который носился над Давидом от дня помазания его Самуилом, вел его чрез разные состояния внешние так и для того, чтобы в них сказать нам поучительные образы духовных состояний.

Итак, первая черта духовного пустынножителя есть желание пустыни, или усердие к благочестивому, отшельническому и уединенному жительству. Кто даст ми криле, яко голубине; и полещу, и почию!

Желание есть семя или зародыш всякого свободного дела, когда ему должно начаться, и душа его, когда оно продолжается. Как от души зависит жизнь, сила, достоинство тела; так жизнь, сила, достоинство всякого дела зависит от желания. Если желание нечисто, дело недостойно. Если желание слабо, и дело не сильно достигнуть своего совершенства. Если духовного желания нет, дело есть мертвое. Дела, которые мы делаем без искреннего желания, не утешают нас самих и не приносят удовольствия другим. Если так судят и чувствуют люди, которые дела только видят, а о желаниях только догадываются, что сказать о суде Бога Всевидящего, испытующего сердца и утробы? — Даст ти Господь по сердцу твоему, а не по наружному твоему делу (Пс. 19:5).

Посему, кто желает пустынножительствовать или монашествовать с утешением и пользой для себя и со благоугождением Богу, тот должен как начать сие дело с искренним, духовным и Божественным желанием, так и продолжать с неослабным усердием. Надобно, чтобы еще в мире сказал он себе: Кто даст ми криле, яко голубине; и полещу, и почию?

И когда чистое и горячее желание, действительно, как на кры льях голубиных, принесло его в пустыню или в обитель отшельничествующих, он должен часто вновь возбуждать себя, расширять и приводить в движение сии крыла, чтобы они имели довольно легкости и крепости нести его далее — из пустыни на небо.

Другая черта доброго пустынножительства или отшельника есть решительное и совершенное удаление от мира. Се удалихся бегая.

Если бы не было нужды удаляться от мира, то не для чего было бы и водворяться в пустыне, избирать отшельническое одиночество преимущественно пред обыкновенным образом жизни семейственным и гражданским. Не Бог ли, сотворивший пустыню, созидает и хранит грады, и самую пустыню не для того ли сотворил Он, чтобы населить ее? Не живут ли и в городах Его рабы и чада, которых пустыня едва ли достойна иметь, подобно как, напротив того, другие, которых недостоин весь мир, в пустынях скитаются, и в горах, и в вертепах, и в пропастях земных (Евр. 11:38)? Не обитал ли Сам Господь во граде, так же как и в пустыне, и не дал ли граду Иерусалиму Своего храма, подобно как в пустыне дал Свою скинию? Не на всяком ли месте можно поставлять Ему обитель в душе и поклоняться Ему духом и истиной? На всяком месте владычества Его: благослови душе моя Господа (Пс. 102:22).

Но что делать, если сие благословенное приглашение, всюду и всегда благословлять Господа, не успешно повторяю я к душе моей оттого, что мир в то же время, не переставая, оглашает и оглушает ее своими разнообразными гласами требований, прещений, прельщений, смущения, развлечения, нужд, забот, страстей, похотей, и она не находит довольно силы противоборствовать сему или, утомленная противоборством, жаждет приблизиться к Богу без препятствий со стороны тварей, служить Ему без развлечений? В сем случае не остается иного, как расторгнуть всякие узы, привязывающие нас к миру, бежать из него, как израильтяне из Египта, как Лот из Содома, и учредить для себя в пустыне новое жи-


тельство добровольного изгнанничества, в котором бы все внушало нам, что не имамы зде пребывающаго града, но грядущаго взыскуем (Евр. 13:4).

Таким образом, истинное отшельничество и пустынножительство есть также истинное и совершенное отречение и удаление от мира, по заповеди апостола: Не любите мира, ни яже в мире (1 Ин. 2:15).

Кто приходит в пустынножительство или отшельническое братство, как переселенец, желающий перенести сюда выгоды и удобства прежнего жительства или заменить их другими, а не как беглец, бросивший все, чтобы только избавиться от того, что было причиной бегства, тот не вполне отшельник, не в совершенстве пустынножитель.

Кто в пустынножительстве ропщет на скудость в чемлибо и, пользуясь необходимым, требует излишнего под благовидным именем утешения, тот еще не удалился от роскоши мира. Он подобен израильтянам, которые в пустыне воздыхали о мясных котлах египетских; и должен вспомнить, что были некоторые, которые, спасшись из погибающего Египта, погибли в спасительной пустыне, в гробах похотения.

Кто в братстве отшельническом более желает поступать по своей воле или даже повелевать, нежели покоряться, тот еще не удалился от гордости и честолюбия мира. Заботливо надлежит ему осмотреться, чтобы не приблизиться к сонму Корея, которого конец показал, что чистая пустынная земля не хочет носить на себе властолюбивых и мятежных.

Кто в братстве отшельническом более радеет себе, нежели братству и обители, усвояет, что не благословлено или более, нежели благословлено, после обета нищеты думает богатиться для себя, а не для Бога, не для братства, не для нищих, — тот не удалился от корыстолюбия мира. В какой образ образует он себя? Не в образ ли пророческого ученика Гиезия, который, восхотев тайно и неблагословенно усвоить сребро Неемана, явно усвоил себе его проказу?

Кто, вышед из мира в отшельническое жительство, пристрастным оком озирается на оный под предлогом невинной любви к присным, друзьям, знаемым, тому не бесполезно взглянуть на жену Лотову, которая озрелась на оставленный ею Содом, и, как говорит премудрый, стоит столп слан, неверныя души память (Прем. 10:7).

Третья черта благонадежного пустынножителя есть упование на Бога. Чаях Бога спасающаго мя от малодушия и от бури.

Образ духовного пустынничества был бы довольно страшен, если столь суровая черта его, какой представляется совершенное отречение от мира, не умягчалась и не покрывалась приятной и светлой чертой совершенного упования на Бога.

Не случается ли даже, что удалившиеся от мира с намерением избежать трудностей и опасностей для души, сверх ожидания встречают для нее новые трудности и самые опасности в отшельническом и пустынном уединении или общежительстве? И не должно сему дивиться. Израильтяне в пустыне сколько перенесли трудностей, сколько видели опасностей! Едва ли не более, нежели в самом Египте. Сам Начальник нашего спасения и совершеннейший для нас образец оного где испытал сильнейшую брань против врага душ, как не в пустыне? Где более перенес духовных страданий, как не в уединении вертограда гефсиманского?

Но если так, то для чего, скажут, и удаляться от мира в пустыню, от трудностей к трудностям, от опасностей к опасностям? — Ответствую, для того же, для чего израильтяне вышли из Египта в пустыню, ибо в пустыне испытали они трудности и опасности, но очистились, научились и спаслись, вместо того, что в Египте погибли бы в мерзостях язычества, и если бы они не вышли в пустыню, то не пришли бы в землю, текущую медом и молоком. Для того же, говорю, для чего и Спаситель Духом Святым возведен был в пустыню и для чего удалялся Он в уединение гефсиманское; ибо в пустыне победил Он непобежденного дотоле врага душ наших, а в Гефсимании принес Он за преслушание человеков духовную жертву послушания воле Бога Отца Своего и крепкую о нашем спасении молитву, в которой и услышан от благоговеинства (Евр. 5:7). Так и для нас, если и трудна, и небезопасна пустыня, то все же полезно и спасительно бежать в нее от мира погибельного.

А дабы и трудности преодолеть, и опасности пройти невредимо, для сего не более требуется, как только не быть нетерпеливым, не унывать, не отчаиваться, но, каково бы ни было наше положение, непрестанно чаять Бога, спасающаго нас от малодушия и от бури. Если произвольным нашим непостоянством или нетерпеливостью не прервем сего чаяния — упование не посрамит (Рим. 5:5), и помощь свыше приидет непременно тогда и в такой мере, как сие нужно для искренно желающих спасения, как прилично славе Спасителя.

Братия святые обители сея! Если пустыня Сергиева, некогда безлюдная, дикая, бесплодная, безводная, скудная, беззащитная, беспомощная, — населилась, возросла, процвела, благословилась от тука земли и от росы небесной и пренебесной, открыла в себе источники вод и благодати, возмогла защищать иногда грады и помогать народу, — что все сие значит? Не то ли, что поскольку ее основатель и его сподвижники чаяли Бога спасающаго, то чаяние их оправдалось и еще оправдывается, даже свыше чаяния? Какое подкрепление и для нашего упования на Бога спасающего?

Внимайте себе и званию вашему и ходите достойно столь благого призрения Отца Небесного. Воскрыляйте себя благочестивым желанием, дабы лететь во внутреннюю пустыню, то есть в духовную область Царствия Божия, которое внутрь вас есть (Лк. 17:21). Отвращайте очи сердец ваших, еже не видети суеты мира, вами оставленного. Возбуждайте себя к неослабным подвигам для спасения душ ваших, упованием на Бога спасающего.

Мне, который недолго беседую с пустыней и о пустыне и потом долго пребываю в молве и попечениях града и дел человеческих, — кто даст ми криле яко голубине; и полещу, и почию? Могу ли сказать себе, или когда, наконец, возмогу сказать: Се удалихся бегая, и водворихся в пустыни? Когда облегчусь от бремен чужих, чтобы обратить все попечение к облегчению собственного, да не како, иным проповедуя, сам неключим буду? (1 Кор. 9:27). О, Дающий иному криле, яко голубине, дабы лететь и безвозвратно почить в пустыне, а иному глас кокоши, чтобы созывать Твоих птенцов под Твои крылья, собирай Сам и храни всех нас под крылами Твоей благости и, стогнами ли селений, тропинками ли пустыни, приведи наконец всех в тот вечно безопасный град, из которого не нужно будет убегать ни в какую пустыню. Аминь.







Date: 2015-05-22; view: 344; Нарушение авторских прав



mydocx.ru - 2015-2022 year. (0.022 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию