Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как противостоять манипуляциям мужчин? Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






Нелюбимый меч





 

Этот меч – опасное, убойное оружие.
Он не для пышных церемоний,
он не для настенной коллекции,
он не для того, чтобы показывать его внукам.

У него нет ни ножен, ни лент,
кузнец не оставил на нём своего клейма.
Рукоять высохла и потрескалась,
металл утерял свой блеск.

Тупой и пыльный, изъеденный временем,
с запёкшейся кровью на эфесе.
А когда-то он был острым как бритва
и сверкал на солнечном свете.

Теперь он забыт, заброшен.
Когда придёт время отрубать голову,
я знаю, где он лежит.
Но то время давно прошло.

Зачем читать про чей-то меч?
Ведь твоя голова ещё на плечах.

– Джед МакКенна –

 

26. Золотое правило.

У великого пути нет врат,
Тысячи дорог ведут к нему.
Когда ты проходишь через эти несуществующие врата,
Ты остаёшься один во вселенной.

– Мумон –

 

Созерцание огня навеяло воспоминания о тех временах, когда я был обычным человеком. Я с нежностью вспомнил своего приятеля выпивоху, с которым мы вели почти бессвязные философские рассуждения, когда мне было двадцать с небольшим. Подчиняясь наставлениям Торо, что большие идеи требуют больших пространств, мы вели наши споры вне дома – пререкались через ревущее пламя костров, на запруженных людьми улицах, возле тихих прудов – никогда не сидели, не стояли неподвижно, и никогда не доводили мысль до конца. Он был в процессе изобретения версии христианства, которая бы подходила его выходящей за пределы этой жизни личности, а я работал над Торо и Уитменом. Когда с большими мыслями бывало покончено, мы начинали кружиться, и кружились до тех пор, пока не падали, уцепившись за землю, пока она не переставала двигаться. Зачем? Не имею понятия. В то время это имело смысл.

– Джед?

– Да, Мэри.

– Что это значит в дзен буддизме, когда говорят, что чтобы достичь просветления, нужно пройти через несуществующие врата?

– Врата символизируют барьер, стоящий между непробуждённым и просветлённым умом. С перспективы человека, желающего стать просветлённым, эти врата кажутся огромными и непроходимыми. Это то, что ты видишь как разницу между мной и тобой. Я больше склонен думать об этом как о ряде дверей, каждая из которых должна быть открыта и пройдена, чтобы продолжить дальнейшее движение, пока, наконец, не будет открыта последняя дверь, и ты оглядываешься на своё великое путешествие только затем, чтобы обнаружить, что ты ни на дюйм не сдвинулся с места, и что не было никаких врат. Ни дверей, ни замкόв, не больше, чем линия на песке.



– Да, я понимаю. А как я могу это использовать?

Хороший вопрос. Я задумался на мгновенье, вспоминая свои мысли об этом до просветления.

– Не думаю, что ты можешь использовать это сейчас. Это то, что ты увидишь, когда пройдёшь.

– Понимаю. А когда говорят о пальце, указывающем на луну?

– Когда говорят о пальце, указывающем на луну, это значит, что нужно смотреть туда, куда указывает палец, а не на сам палец. Не путать палец с луной.

– Понимаю. А как это можно использовать?

– Ну, например, если ты начнёшь уделять мне слишком много внимания, я могу использовать этот образ, чтобы наставить тебя обратно на правильный путь, обратить твоё внимание снова туда, куда нужно, на луну, а не на палец. Понимаешь?

– Да, спасибо.

– Недавно читала дзен, Мэри?

– Да, вы так много о нём говорите.

– Используй эту возможность, чтобы заточить свой меч проницательности. Большинство из того, что ты можешь прочесть о дзен, это скорее палец, указывающий на палец, указывающий на луну. Помни это и дай мне знать, если возникнут вопросы.

Задавали и другие вопросы – кундалини, диета, психоделические наркотики, тот фильм, эта книга, тот гуру, эта поэма, тот путь, эта фантазия. Я был в очень расслабленном состоянии, но возник вопрос о блаженстве, и кровь во мне снова заиграла.

– Я знаю, что просветление это состояние экстаза и блаженства… – начал новичок по имени Джеффри.

– Что-что? – перебил я.

– То есть, – он продолжал, – я знаю, что это подразумевает, знаете, переживание…

– Блаженства? – спросил я. – Экстаза?

– Да, и я хотел спросить…

– Стоп.

Уж не знаю, смеяться или плакать.

– Кто ещё так думает? Поднимите руки, пожалуйста. Кто ещё приравнивает просветление к блаженству, экстазу или чему-то ещё?

Поднялось несколько рук. Мэри, спрашивавшая о дзен, не подняла руки. Та девушка, которая, я знаю, сделала Первый Шаг, тоже не подняла руки, но около половины из них подняли руки.

– К чёрту блаженство, – произнёс я. – Блаженство для детей. Блаженство для туристов, для невежд. Вы что, правда думаете, что духовное просветление это бесконечный оргазм?

Это вызвало приглушённые хихиканья.

– Вечный кайф? Рай на земле? Без забот и проблем? Всё время сидеть с блаженной улыбкой? Не кажется ли это вам немного, не знаю, притянутым за уши? Будто всё, чем мы здесь занимаемся, это пытаемся поймать великого нарушителя спокойствия?

Я сделал паузу, чтобы дать им подумать над этим.

– Просветление это не высшее переживание. Это не изменённое состояние сознания. Это не сказка со счастливым концом. Духовное просветление означает пробуждение – именно так просто и так трудно. Блаженство это райский миф, переделанный для страдающей меланхолией толпы – рай на земле, рай здесь и сейчас. Это слишком глупо, чтобы об этом говорить.



– Но более важный вопрос сейчас, как эта нелепая идея вообще пришла вам в голову. Нужно как можно более трезво посмотреть на это. Если такая странная идея так крепко засела в вашем мозгу, тогда что же ещё там? Если ваши убеждения не являются вашими собственными, тогда чьи они? Кто вы? Вы должны пересмотреть все свои предположения, лишь малую часть которых можно легко увидеть. Не подвергнутые сомнению убеждения определяют вас и обуславливают направление вашей жизни. Возможно, вся причина вашего духовного поиска состоит именно в непроверенном убеждении, что этот путь ведёт к экстазу. Возможно, в действительности вы совсем не хотите идти туда, куда он на самом деле ведёт. Возможно вы здесь лишь из-за какой-то сказки. Могу предположить, что это верно более чем для девяноста пяти процентов западных духовных искателей.

Я огляделся, и увидел, что все вылупились на меня. У меня что, ширинка расстегнута?

– Думайте сами. Вот золотое правило. Думайте сами. Пусть это станет вашей мантрой. Сделайте наколку на внутренней поверхности своих век.

Я театрально поклонился.

– Спасибо, леди и джентльмены. Вы были очень внимательны. Будьте осторожны за рулём. Спокойной ночи.

Они зааплодировали на реплику и начали разговаривать между собой, всё ещё немного возбуждённо. Я плюхнулся в кресло и стал наблюдать тлеющие угли. Дождь всё ещё моросил, и встречаясь с горячими углями, издавал едва слышное шипение. Я смутно ощутил сзади чьё-то присутствие, и понял, что это Сара.

– Если ты слишком устала говорить сейчас, можно встретиться завтра, – сказал я.

– Я не устала, – ответила она, подходя и садясь на сырую траву рядом с моим креслом. Она подняла колени и обхватила их руками. Несколько минут мы смотрели на костёр в тишине.

– Боюсь, я нахожусь не там, – начала она. – Мне кажется, что я не вполне подхожу для того, чтобы учиться у вас.

– Это, конечно, возможно, – сказал я, размышляя, действительно ли это так. Но нет, я так не думаю. Порой всё это может показаться ужасно односторонним, но вообще-то поиск истины сам по себе является жизненным выбором, который может вершиться многочисленными способами, не направленными на действительное достижение окончательной цели. Это пошаговый путь, и каждый шаг, в самом реальном смысле, является сам по себе отдельным путём.

– В каком-то смысле, то, чем мы здесь занимаемся, это интеллектуальный подход к духовному развитию. Ты думаешь, что для тебя был бы комфортнее сердечный подход?

Конечно, на самом деле я спрашиваю её, предпочтёт ли она в конечном итоге сказку реальности.

– Может быть, – сказала она нерешительно.

– Может быть, – эхом отозвался я. – Но, знаешь, земля не разобьётся от такого решения. Здесь нет ничего такого, что ты должна обязательно сделать. Мне кажется, что ты здесь, чтобы чему-то научиться. Может быть, не всему, может быть, лишь один-два маленьких урока. Вселенная порой забавными путями приводит нас именно туда, где мы можем найти следующий кусочек мозаики. Я говорил тебе о том, что здесь нет ни победителей, ни проигравших, верно?

– Да, я помню, – ответила она.

– И вот, нá тебе, ты паникуешь, думая, что ты не там, где должна быть. Я согласен, возможно, тебе придётся скоро уехать, но ничего плохого в этом нет. И сомневаюсь, что ты потеряла здесь время, или что тебе уже нечего здесь взять. Понимаешь, о чём я говорю?

Она кивнула, говоря, что понимает, но будучи тем, кто провёл три четверти жизни, кивая, но не понимая, я склонен рассматривать кивание головой и тихое согласие с долей скептицизма.

– Сколько тебе лет, Сара? – спросил я.

– Двадцать, – ответила она.

– Хорошо, давай по-честному взглянем на вещи. Во-первых, тебе ещё не скоро придётся проходить через несуществующие врата. Это лежит тяжёлым грузом на твоих плечах? Тебе кажется, что ты должна преуспеть в духовных делах?

– Не знаю. Может быть.

– Ты думаешь, что тебе здесь некомфортно, потому что тебе кажется, что ты не достаточно быстро прогрессируешь?

Я находился над и как бы позади неё, поэтому всё, что я мог заметить, был кивок, но можно сказать, что она восприняла это немного эмоционально. Я спросил, как долго она здесь с нами, и она сказала, что около недели. Я засмеялся.

– В какой-то момент на пути становится необходимо хорошенько надавить на себя, так надавить, что может быть даже сломать свой ум и попасть в психушку.

Она повернулась о посмотрела на меня с ужасом.

– Но сейчас я бы об этом не беспокоился, – успокоил я её. – Знаешь, чем я занимался, когда мне было двадцать, Сара?

– Вы, наверно, уже были просветлённым и учили людей, таких как я, – ответила она.

Теперь я действительно рассмеялся.

– Сара, когда мне было двадцать, я был полным олухом. Такая умная, красивая, духовно подкованная девушка, как ты, не посмотрела бы в мою сторону дважды. Ни глубины, ни целеустремлённости, ни духовных знаний. Просто бултыхался по жизни. Тот, кем я был в двадцать лет, никогда не попал бы в подобный дом, никогда бы не понял, чем мы тут занимаемся, даже в самом широком смысле. Ты намного более развита и пробуждена, чем был я тогда. Но это не значит, что к тридцати годам ты полностью пробудишься, хотя, кто знает? Никто ничего не знает.

По-видимому, Сара поверила мне только наполовину.

– Это правда, – заверил я её. – Я начал становиться интересным только к тридцати годам. А до этого… ты даже знать не захочешь.

Теперь она улыбалась, немного расслабившись. Она была немного шокирована тем, что тот, кого она слишком высоко вознесла, на самом деле не был столь уж безупречным.

– У тебя впереди много лет этого духовного приключения, может быть, много жизней. Старайся делать каждый раз один шаг. Даже простой взгляд на два шага вперёд может быть сильно пугающим, понимаешь? Дыши глубже, пей больше воды, чаще медитируй. Не воспринимай всё слишком серьёзно. Ты не пытаешься вылезти из ада в рай, ты просто получаешь телесный опыт. Это просто жизнь, здесь нет ничего плохого, и когда она закончится, ты умрёшь – легко, как падает отпиленный чурбан.

Сара уже слышала это от меня, но я не был удивлён, что она по-прежнему верила в то, что она находится не в том месте, и что ей необходимо попасть в более подходящее место. Легко говорить, что нет никакой спешки, нет победителей и побеждённых, но совсем другое дело действительно понять это. Этот вопрос – один из айсбергов, и в то время, как он кажется довольно маленьким и лёгким сверху, под поверхностью прячется огромная масса затвердевших обструкций. Не думаю, что выслушивание моих разглагольствований может растопить чей-то айсберг, но, как я говорил в самом начале, моя роль – сидеть здесь и говорить о том, что я знаю, а не заботиться о последствиях. Возможно, я сею семена; возможно, я устанавливаю распорядок для более позднего выполнения; или может быть, я просто болтаю в пустыне, кто знает? Никто ничего не знает.

– Тебе что-нибудь понятно? – спросил я её.

– Да, вроде, – ответила она. – Мне кажется, что я… не знаю… как будто что-то не так со мной, что я должна продолжать, не знаю…

– Бороться.

– Да, что всё не достаточно хорошо, что я должна стать этим… должна абсолютно вычистить себя, а до тех пор, я… как будто я не…

– Не достойна?

Она вздохнула.

– Да, наверное.

– Будто ты посторонняя? Не такая, как все? Неправильная?

Она заметно отреагировала. Неправильная.

– Значит, ты чувствуешь, что ты какая-то неправильная? Как будто ты нереальна? Не такая, как другие люди? Ты, наверно, всё время чувствуешь себя не в своей тарелке, никуда не вписываешься, так? Ты всегда чувствуешь, как будто всегда смотришь на всё со стороны?

Она кивнула, тихо всхлипнув.

– И теперь ты чувствуешь себя здесь не в своей тарелке, потому что все на месте, а ты – нет, и ты хочешь уйти?

Что-то освободилось в ней.

– Вся моя жизнь вот так, – сказала она, шмыгая сквозь слёзы. – Я всегда везде посторонняя. Я никогда нигде не вписываюсь, – рыдания усилились. – Все остальные вписываются… я никогда… я не как обычные люди… я не знаю, что делать…

Я дал ей выплакаться минуту-другую, чтобы стало легче. До того не было смысла что-то говорить. Я не часто вникаю в личные проблемы, как получилось в этот раз, но какого чёрта? Мне действительно не безразлична её проблема.

– Здόрово, – сказал я, после того, как она немного успокоилась. – Отлично.

– А? – спросила она. – Что здόрово? Почему?

– На самом деле по двум причинам.

– По каким?

– В каждом человеке полным-полно дерьма, Сара, – сказал я и дал словам улечься, прежде чем продолжить. – Я не имел в виду ничего плохого, несмотря на прозвучавшее слово.

Она хихикнула.

– Я просто хочу сказать, что в этом всё дело, это встроено в нас. Никакой альтернативы – во всех полно дерьма. Под этим словом я имею в виду ложность – ложные верования, ложные восприятия, и основанная на них ложная личность. Как когда ты спишь и видишь сны, твои сны полны того, что твоё бодрствующее сознание назвало бы ложным, верно? Нереальным? Когда ты просыпаешься, ты видишь их как абсурдные выдумки, и удивляешься, как ты могла верить в их реальность, пока они происходили, верно?

– Да, наверно.

– Вот, и просветление это не больше, чем пробуждение ото сна. Ты, я, здесь, сейчас, всё кажется очень реальным и основательным, не так ли? Настолько, что даже вопрос об этом кажется абсурдным, верно?

Она согласилась.

– Но разве во сне происходит не то же самое? Разве сон не убедителен, когда ты находишься в нём?

– Да, сказала она.

– Это и есть иллюзия. То же самое. Всё это сон. Вопрос в том, кто спит, и как проснуться? Как стать реальным? Именно к этому сводится всё просветление – пробудиться и увидеть, что на самом деле истинно, делать то, что необходимо, чтобы постепенно становиться менее спящим. Мы должны драться, выцарапывать и прогрызать себе дорогу к пробуждению. В том же смысле, если ты хочешь стать более истинным, единственный способ сделать это – стать менее ложным, меньше полным дерьма. Если ты хочешь стать меньше полным дерьма, единственный способ сделать это – идти внутрь себя с фонарём проницательности, обнаружить дерьмо и осветить его. Освещение уничтожает дерьмо. Ложь исчезает, когда ты действительно смотришь на неё, потому что она никогда не имела реальной сути, она была выдумана. Вот чем ты и занимаешься прямо сейчас – смело направляешь луч света внутрь, копаешь всё глубже – и это здорово. Именно так и растапливаются айсберги в океане.

Возле костра кто-то играл горящими ветками, и это напомнило мне сцену из адаптации "Махабхараты" Питера Брука и Жана-Клода Карьера. Танцуя с горящими шестами, Кришна говорил с Арджуной, который не мог оценить безграничности той битвы, в которую они ввязались. Чтобы спасти Арджуну, Кришна принёс в жертву своего могучего и любимого друга, важность чего Арджуна не мог постичь. "Да, – говорил Кришна, – Гатоткача спас тебя. Чтобы сохранить тебе жизнь, я послал его на смерть. Сегодня я дышу с радостью. Я был рождён, чтобы истреблять разрушителей, и я стал твоим другом из любви к миру."

– А какая вторая причина? – спросила Сара.

– А?

– Вы сказали, здόрово по двум причинам.

– Ах, потому что я точно знаю, о чём ты говоришь, потому что я сам был таким же, и скажу тебе, чего я хотел бы, когда чувствовал себя сконфуженным и отчуждённым. Я хотел бы, чтоб кто-нибудь сказал мне, что со мной всё в порядке, и что я не должен пытаться что-то исправить, что надо перестать пытаться вставить квадратную затычку в круглую дырку. Я бы хотел, чтобы мне кто-нибудь сказал, что я не похож на остальных не потому, что я дефективный, но потому, что я предназначен для других вещей. Быть непохожим может быть похожим на проклятье, но важно то, что это также и благословение. Я бы хотел, чтобы кто-то сказал мне, что надо перестать пытаться исправить проклятье, и начать уделять внимание благословению. Тебе это понятно?

Полагаю, понятно, потому что следующие несколько минут она провела, обняв меня вокруг шеи, выпуская, по всей видимости, долго сдерживаемые слёзы. Когда она выпустила бόльшую часть, и мы снова смогли говорить, её речь звучала гораздо менее зажато, а смех был настоящим, как будто ремень, стягивавший ей грудь, наконец ослаб, и она смогла свободно дышать впервые за долгое время.

Здόрово.

 

27. Кто-то думает, ему повезло, что он родился?

Кто-то думает, ему повезло, что он родился?
Спешу уверить его или её, что смерть такое же везенье,
и я знаю это.

Я проходил смерть с умирающим,
и рождение с только что омытым младенцем.
Я не вмещаюсь между шляпой и ботинками,
приглядываюсь к разнообразным объектам, не похожим друг на друга, и каждый хорош,
хороша Земля, и звёзды хороши,
и их принадлежности все хороши.

Я не планета, и не принадлежность планеты,
Я товарищ и компаньон людям,
таким же бессмертным и непостижимым, как я сам,
(Они не знают, насколько они бессмертны, но я знаю).

– Уолт Уитмен –

 

28. Простые человеческие вещи.

Вселенная это единство всех вещей. Если человек осознает свою тождественность с этим единством, то все части его тела будут иметь значение для него не более, чем грязь; и жизнь и смерть, начало и конец не потревожат его спокойствия,
как смена дня и ночи.

– Чжуан Цзы –

На следующее утро я встал в семь. Принял душ, быстро оделся, схватил яблоко на пути через кухню и выбежал из дома, пока меня никто не видел. Всё, что нужно, я уложил в багажник ещё с вечера перед тем, как лечь спать, и поэтому сразу был готов к отправке.

После вчерашнего разговора у костра поздним вечером я узнал из интернета, что сегодня ожидается абсолютно ясная погода – редкий случай для апреля в Айове – и решил воспользоваться этим. Моё снаряжение для прыжков с парашютом было уже готово для этого сезона, и всё, что мне оставалось, это закинуть в рюкзак какую-нибудь одежду и полотенце, проверить наличие формуляра и всякой другой всячины, закинуть всё это в багажник и убедиться, что машина не заблокирована другими на парковке, чтобы этим утром я смог быстренько смыться. И сейчас я ехал в зону для прыжков с парашютом, расположенную в тридцати минутах езды от нас, в такое утро, которое обещает быть идеальным для занятий подобного рода.

Может, я и просветлённый, но уж совсем не крутой. У меня всегда ноет в животе по пути к лётному полю, и это не прекращается до первого прыжка, и сегодня не исключение. Это какой-то животный страх, страх на нижних уровнях. Сегодня что-то хуже, чем обычно, так как я не прыгал с декабря месяца, когда на несколько дней ездил в парашютную зону во Флориде. После первого прыжка всё проходит на весь оставшийся день. Приятно было бы думать, что просветление позволяет усилием воли превозмогать такие эмоции, как страх, но как говорят всем новичкам, если ты не боишься прыгнуть с самолёта, с тобой определённо что-то не в порядке.

Хотя я и не люблю тот страх, который проявляется во мне в основном в виде ноющего живота, но это сильно меня не напрягает, поскольку в нём нет ничего особенного. Я не так уж волнуюсь по поводу травмы или смерти, например, так что нервозность исходит из довольно низких слоёв, больше из кишок, нежели из сердца или ума. И, как я уже сказал, после первого прыжка, беспокойство уходит до следующей поездки.

За пять лет я сделал приблизительно сто прыжков, и меня с уверенностью можно назвать закоренелым энтузиастом парашютного спорта. Я не участвую в групповых прыжках, где прыгуны создают фигуры в свободном полёте или с раскрытыми парашютами. Я не устремляюсь вниз, не выделываю причудливые приземления, что требует высокого искусства владения парашютом. Я не зависаю в свободном полёте, не прикрепляю доску к ногам, не одеваюсь в костюм птицы, хотя костюм птицы я хотел бы попробовать – это превратило бы меня в человека с крыльями и позволило перевести силу вертикальной энергии в горизонтальный полёт. Я не выписываю специальные журналы, не ношу специальную одежду, не посещаю съезды парашютистов, которые называются "Буги". В общем, я просто люблю иногда попрыгать с самолёта на высоте четырёх километров и падать навстречу земле со скоростью сто восемьдесят километров в час. Это похоже на самоубийство, но за несколько секунд до совершения, ты передумываешь. Одна из простых человеческих вещей.

Я также люблю ненадолго уходить из дома от всей этой учительской рутины. Прогулки пешком или на велосипеде, даже в одиночестве, не дают такого эффекта, поскольку мой ум продолжает обсасывать непростую задачу, как лучше и яснее выразить что-то. Но я могу провести в зоне весь день, совершенно не думая обо всём этом.

Никто здесь не видит во мне ничего необычного, типа американский деревенский вклад в краткий список иллюминатов. Все принимают меня за простого сорокалетнего парня, которому нравится иногда попрыгать с парашютом, на что здесь никто не поднимает удивлённо брови. Я не совсем сюда вписываюсь, но это место как раз для того, чтобы не совсем вписываться. Я слоняюсь между прыжками, разговариваю с другими прыгунами и стараюсь быть частью всего этого, насколько могу.

Я наслаждался ездой. Открыв окна, я включил музыку и попытался отвлечь свой ум от ноющего живота. День выдался чудесный. В апреле не так много ясных, тёплых дней. Температура около двадцати градусов, и ветер меньше десяти миль в час. В этом сезоне это будет моим первым прыжком. Я был в зоне за месяц до этого, чтобы забрать снаряжение после упаковки запасного парашюта лицензированным специалистом, но тогда был март, и никто даже не думал подниматься в воздух.

Когда я прибыл в зону, проводился повторный курс для новичков, чей инструктаж был прерван зимой. Я сел в заднем ряду, всегда радуясь возможности послушать, как бывалые прыгуны рассказывают об этом виде спорта и делятся опытом. Во время перерыва я подошёл и поздоровался со своим тренером. Мы поговорили о погоде, о новом урожае студентов и о том, как мы оба участвовали в прыжках на юге в начале зимы.

Было уже больше десяти часов, когда самолёт был заправлен и готов к первому полёту. Это был "Цессна-караван", способный взять на борт более дюжины парашютистов. В офисе, где планируют составы полётов, в первый рейс меня не включили. Я наблюдал, как мастера давали краткие указания нескольким новичкам, готовясь к тандемному прыжку – как всё будет проходить, и какая роль на тех возложена. В тандемном прыжке – один парашют на двоих. Пассажир крепко-накрепко пристёгнут спиной к переду мастера. Парашют для тандемов гораздо больше, чем для одиночек, и имеет дополнительный парашютик для уменьшения скорости свободного падения, которая в одиночном прыжке достигает порядка ста восьмидесяти километров в час, а два тела могут разогнаться аж до трёхсот. Те, кто пришёл для тандемных прыжков часто мешают работам в зоне, но обычные прыгуны должны быть благодарными за приток денег от них, потому что этот бизнес малорентабелен, и те, кто регулярно пользуется услугами зоны, хотят её сохранения.

Многие тандемные прыгуны приходят с друзьями и семьями, так что толпа может прилично разрастись – бегающие вокруг дети, стулья для отдыха, везде вентиляторы и камеры, люди стоят, запрокинув головы назад, одной рукой прикрыв глаза, другой показывая куда-то в небо. Не так-то просто упаковать парашют на полу в ангаре, когда вокруг бегают дети и собаки. Все тандемы назначаются на утро, поэтому к середине дня всё успокаивается, и остаются только обычные парашютисты и студенты.

Я наблюдал, как тандемные прыгуны получали инструкции и снаряжались. Они надевали костюмы для прыжков, тёмные очки, иногда высотомер, хотя инструктор всегда следит за высотой и обеспечивает раскрытие парашюта на определённой отметке.

Меня поставили во второй рейс, и я стал готовиться спустя несколько минут после взлёта первого. Я хотел войти на самолёт одним из первых, чтобы перед прыжком подняться до 4000м или выше. Между первым и вторым заходом самолёт не будет заправляться, поэтому я должен быть готов. День сегодня тёплый, и я буду прыгать в одних шортах, майке и сандалиях. Я надел парашют, надёжно пристегнул ремни на ногах, которые будут удерживать мой вес, и ремень на груди, который будет предохранять меня от падения вперёд; пристегнул высотомер к тыльной стороне левой руки, повесил на шею солнцезащитные очки, и подошёл к другому готовому прыгуну, чтобы проверить друг у друга снаряжение.

Когда самолёт вернулся, и пилот установил на место маленькую переносную лесенку, я подождал, пока мой тренер даст мне знать, что можно заходить. Я хотел зайти первым и последним выпрыгнуть, но если будет какой-нибудь продвинутый студент с парой своих инструкторов, он будет прыгать последним. Оказалось, что в этом рейсе есть такой студент, но он только на втором или на третьем уровне, поэтому его будут сопровождать два инструктора с момента его выхода до момента раскрытия парашюта на высоте примерно 1500 метров. Я подождал, пока студент и один из инструкторов не заняли свои места прямо за спинками сидений пилота и второго пилота, вошёл следом и занял следующее самое удалённое от двери место спиной к студенту и между его ног, так же как мои ноги будут обнимать кого-то, кто сядет следующим. Я убедился, что мой высотомер стоит на нуле. В течение двух минут самолёт был набит как бочка селёдками, и стал выруливать к краю взлётно-посадочной полосы, готовясь к взлёту.

Когда мы достигли подветренного конца взлётной полосы и развернулись, пилот включил тормоз и дал обороты двигателю. Весь самолёт затрясся от внутренней мощи. Наконец, пилот отпустил тормоз, и мы ринулись вперёд. Промчавшись несколько сотен метров, мы взмыли в воздух, и аэропорт стал уменьшаться под нами. Кто-то передал по кругу пачку мятных таблеток, я взял одну и передал дальше.

Некоторые были одеты по полной программе – костюмы для прыжков, шлемы с маской для лица, аудио высотомеры, установленные рядом с ухом, предупреждающие о достижении назначенной высоты. Возле двери разместилась группа из четырёх или пяти человек, которые будут прыгать с видео оператором, чтобы исполнить сложную серию совместных фигур. На борту был ещё один оператор, который, я думаю, был предназначен для продвинутого студента, сидящего позади меня. Операторы носят специальные шлемы с видео камерами сбоку и 35 мм SLR камерами на верхушке, управляющиеся ручным устройством. Они очень опытные прыгуны.

Студент, между ног которого я примостился, был огромного роста, и ему доставляло массу неудобства находиться в таких стеснённых условиях. Он был очень беспокойным. Одна из самых важных вещей здесь это следить за ручками парашютов – ручкой отцепки главного парашюта, ручкой выпускающегося вручную вытяжного парашюта, и ручкой запасного парашюта. Но есть ещё кое-что, с чем надо быть даже более осторожным, чем с ручками, как я узнал чуть позже.

Во время полёта всё время дул сквозняк, потому что сегодня не было боковой двери. Обычно, дверь держат закрытой при относительно спокойном подъёме, но дверь именно этого самолёта не очень-то хорошо подходит для того, чтобы не мешать прыгать, поэтому её оставили на земле рядом с цистернами с горючим.

На высоте около 3500 метров фигуристы со своим видео оператором заняли позиции, кто-то внутри, а кто-то снаружи, держась за поручни и стоя на специальных приступках. На счёт "три" они вместе выпрыгнули, и самолёт сразу пошёл вверх от внезапной потери больше чем полтонны веса.

Следующим прыгал скайбордист, с трудом пробиравшийся к выходу по гладкому полу наполненного ветром самолёта, с похожей на сноуборд лыжей, пристёгнутой к ногам. Он неуклюже вывалился из двери и другой прыгун, находившийся рядом, высунул голову, чтобы убедиться, что тот выпрыгнул благополучно. Он показал большой палец остальным, говоря, что всё в порядке.

Я слышал, как сзади инструктор со студентом повторяли сигналы руками и ход прыжка в последний раз, когда самолёт накренился и стал набирать высоту. Всё шло гладко, и я был просто счастлив – глядел в окно, проверял высотомер, наслаждаясь предвкушением свободного падения в небе в двух с половиной милях над миром.

И тут началось.

Сначала я не понял, что происходит, кроме того, что на меня набросились сзади. Как оказалось, студент выполнял свой первый прыжок, и его охватил полномасштабный приступ паники – он извивался и царапался, испуская резкий пронзительный звук, который чем-то напомнил мне причитания арабских женщин. Инструктор, сидящий возле него, пытался успокоить и удержать его, а я был оттиснут вперёд и вбок. Я видел, что пять или шесть человек наблюдают за этой схваткой, включая второго инструктора и видеооператора, и осознал, что время заметно замедлилось, так что кусок целлофана, трепавшийся в вихре ветра внутри самолёта, удерживал моё внимание, казалось, несколько минут. Потом стало совсем интересно.

Я пытался принять сидячее положение на гладкой поверхности пола, и вдруг услышал, как инструктор позади меня крикнул:

– Открытый контейнер!

Упакованный ранец, содержащий основной и запасной парашюты, называется контейнер. То, что внутри находящегося в воздухе самолёта находится открытый контейнер – серьёзная штука, и в следующий момент я осознал, что имелся в виду мой контейнер. Второму инструктору потребовалось столько же времени, чтобы понять то же самое. Он подскочил ко мне на четвереньках и пытался добраться до моей спины. Я не имел понятия, в каком состоянии находится мой парашют, но я читал много отчётов об инцидентах, и знал, что может произойти, если открывается контейнер внутри самолёта с открытой дверью.

В моём уме пронеслись сценарии, о которых я читал, и в следующий миг я мог уже представить, во что может вылиться эта ситуация. Если откроется мой контейнер, то упакованный под большим давлением вытяжной парашют, как пружина, выскочит наружу, для чего он, собственно, и предназначен, и попадёт в хаотически кружащийся по фюзеляжу водоворот воздуха. Пройдёт, наверное, секунда, пока он, бултыхаясь внутри, не выскочит наружу через открытую дверь, и тогда всё улетит, в прямом смысле, вместе со мной.

Как только мой вытяжной парашют вылетит наружу, моя смерть будет предопределена, и вопросом останется только смогут ли другие пассажиры и сам самолёт благополучно добраться до земли. Когда выскочит вытяжной парашют, за ним тут же последует главный парашют – так он и должен работать. Ясно, что когда главный парашют откроется и вылетит из двери, для меня надежды уже не будет – я буду насильно вышвырнут из самолёта. Все, кто находится между мной и дверью, когда это произойдёт, полетят вместе со мной, а также часть фюзеляжа по направлению к корме от двери, через которую скорее всего пройдёт моё тело, а не вокруг. Такой большой человек, как я, также может снести часть хвоста самолёта.

Короче говоря, ничего хорошего.

Весь этот сценарий пронёсся в моём уме за миллисекунду, в то время, как второй инструктор всё ещё пытался добраться до задней части моего снаряжения. Я лежал на боку, в бездействии, наблюдая происходящее с невозмутимым спокойствием. Сквозь каждую клетку всего моего существа поднималась волна радости. Я был в смущении, что счастлив в таких обстоятельствах, но ничего не мог с собой поделать. Я в руках судьбы и в полсекунде от поистине захватывающей смерти. Я видел лица других прыгунов, жмущихся в сторону от двери и с пути моего скорого отправления. Они смотрели на нас, и я видел их недоумение от моего энтузиазма. Вероятно, они думали, что я сошёл с ума. Они могли даже поверить в то, что я специально всё подстроил. Мне было всё равно. Я был так наполнен волнующей живостью момента, что был удивлён, что все остальные не расплылись в улыбках, просто из-за близости ко мне.

Прошло несколько мгновений, и я услышал разговор инструкторов. Один обнимал меня сзади, обхватив руками за грудь, удерживая контейнер закрытым с помощью своего тела, вместо того, чтобы пытаться что-то с ним сделать. Другому, похоже, удалось успокоить студента. Я знал, что будь на самолёте дверь, мы бы просто её закрыли и поспешно приземлились, но без двери ситуация иная. Первый инструктор приказал всем прыгать, включая видеооператора. Студент, двое инструкторов, пилот и я будут приземляться вместе с самолётом. Пилоту объяснили ситуацию, и все, кто должен был прыгать, дождавшись удобного момента для прыжка, покинули опасное воздушное средство с безопасными средствами за плечами. Пилот, узнав, что на борту рассупоненный парашют, начал крутой спуск, не желая слишком долго подвергаться риску.

Я никогда прежде не приземлялся на маленьком самолёте, и теперь наслаждался крутым спуском с не менее крутыми виражами. Взлёт никогда не был таким прикольным. На высоте примерно семьсот метров мне в голову пришла мысль, и я сказал инструктору, обнимающему меня сзади:

– А что с УАА?

Я не видел, каким взглядом они обменялись, но оба одновременно заорали:

– Поднимайся вверх!

Пилот, не зная причины приказания, резко среагировал, и я выкатился из объятий моего инструктора. Ожидая, что парашют сейчас выскочит, я приготовился к выражению благодарности в последнюю секунду жизни, но этого не произошло, и я тут же прижался спиной к стене самолёта, хотя на скользком полу совершенно не было во что упереться и не за что схватиться. Инструктор подполз на корячках ко мне, просунул руку между мной и фюзеляжем, и крикнул, что взял его, что бы это ни означало.

УАА это устройство автоматической активации. Не у каждого оно есть, но у меня студенческое снаряжение, поэтому у меня оно было, и я знал, что оно было у студента, и как оказалось, у одного из инспекторов тоже. В УАА есть встроенный высотомер, и оно выбрасывает парашют на высоте 350 метров, если этого ещё не было сделано. В обычной ситуации не было бы ничего страшного снижаться на самолёте с включённым УАА, потому что оно активируется только при определённой скорости снижения, которой самолёт обычно не достигает, но из-за того, что мы снижались быстрее обычного, шанс активации одного или нескольких из них был очень реальным.

Я знаю случаи, когда УАА спасали жизнь. Если кто-то потерял сознание, или по какой-то причине не смог раскрыть парашют, УАА делает это за них. Приземление, возможно, будет не из приятных, но лучше, чем могло бы быть.

Я также в курсе трагедий из-за не сработавших УАА, и из-за сработавших внутри самолётов. Не очень-то приятно. Первый инструктор – не тот, который держал руку в моём контейнере – дал инструкции пилоту и убедился, что студент спокоен. Затем он встал на колени и выключил УАА у студента, благо, до него можно достать сверху ранца. Он подполз ко мне, выключил моё УАА, и наклонился вперёд, чтобы я мог выключить его, не отодвигаясь от стены.

Все УАА были выключены, и мы получили возможность сесть без дальнейших приключений. Когда самолёт полностью остановился, инструктор откатил меня от стены и закрепил моё снаряжение, прежде чем дать мне выйти. Было бы нелепо, пройдя через всё это, позволить парашюту выскочить на взлётной полосе и затянуть меня в крутящийся пропеллер. Не знаю, могло ли это действительно произойти, но я был в слишком хорошем настроении, чтобы выяснять. Никто на земле ещё не знал об инциденте, так как выпрыгнувшие только теперь начали приземляться, да и то не там, где должны были, поскольку дожидаться подходящего момента для прыжка у них не было возможности. Конечно, люди на земле быстро поняли, что что-то не так, когда самолёт приземлился с четырьмя парашютистами на борту.

Я вылез из самолёта и отошёл в сторону от приближающихся людей на траву. Мне не хотелось говорить. Не хотелось портить этот чудесный момент. Я могу всю жизнь пропрыгать с парашютом и никогда больше не испытать ничего более интенсивного, такой гипер-осознанности. Я всё ещё был весь пропитан этим чудом и не хотел терять время на бестолковую болтовню. Я снял снаряжение, вытянул руки и позволил волнам благодарности заполнить меня. Как чудесен мир, чёрт побери. Как же, чёрт побери, чудесна жизнь.

Я спрятал свой парашют, который всё равно нужно будет переупаковать, и отправился на прогулку. Нырнув в какой-то лесок поблизости, я бодро зашагал по тропинке, проигрывая в голове происшедшее и наслаждаясь радостным возбуждением. Полчаса спустя я вернулся к главному ангару и узнал, что все решили, что я захотел побыть один, поскольку был сильно потрясён происшествием. Эта история уже быстренько начала приобретать статус местной легенды, и мои товарищи по прыжкам были рады узнать, что я вполне успокоился и буду рад обсудить это. В тот день я раз шесть рассказывал эту историю. В качестве приятного дополнения владелец зоны в знак извинения устроил так, что остаток дня я прыгал с каждым вторым рейсом. К тому времени, как начали спускаться сумерки, и самолёт закатили в ангар, я поднимался в воздух шесть раз, из них пять спускался с парашютом – больше прыжков я никогда не делал за один день. И, не представляя, что я бы с радостью заплатил сверху за этот день, с меня не взяли ни цента.

На всех зонах, насколько мне известно, есть ямы для костра. И второй день подряд я счастливо глядел на пламя, в этот раз с совершенно другими людьми и в совершенно другой роли. Я пил лёгкое пиво, курил дешёвые сигары, и восхищённо слушал истории о воздушных приключениях, смелости и трагедии. Это особый род людей, и я считал честью быть среди них.

***

Окей, это было развлечение. Теперь вернёмся к просветлению.

 

29. Слои.

Концепции лучше всего служат для отрицания друг друга,
как с помощью одного шипа удаляют другой, а потом выбрасывают. Слова и язык имеют дело только с концепциями и не могут достичь Реальности.

– Рамеш Балсекар –

 

Я вернулся домой уже после восьми и прямиком направился наверх, чтобы провести полчаса в ванной, расслабившись. Прыгание с парашютом может показаться не слишком физически тяжёлым спортом, особенно потому, что всего двадцать минут за целый день ты проводишь либо в свободном падении, либо под куполом парашюта, но к концу дня я чувствовал себя, словно восемь часов подряд рыл траншеи. Всё сыграло свою роль – и постоянное напряжение на низшем уровне, и жара и солнце, и неудобное положение на коленях при упаковке парашюта, и стеснённые пятнадцать или двадцать минут поднятия в воздух, и резкое замедление падения, когда раскрывается парашют, и не совсем нежное приземление.

Я блаженствовал в горячей воде, бьющей струями из форсунок джакузи, и слушал расслабляющую музыку из расположенной в ванной стерео системы. Немного погодя я выключил струи, оставив включённым подогреватель воды, и утонул в блаженной дремоте.

Когда я спустился вниз, то обнаружил, что ужин только что закончился, поэтому я захватил кухню, закрыл все двери, и начал уборку. Я не могу почти ничего плохого сказать о Сонайе, но чёрт! эта женщина может превратить кухню в настоящий бардак. Она только готовит еду и никогда не убирается после, поэтому у неё нет повода минимизировать беспорядок.

Вошёл Крис, неся груду тарелок и бокалов. Он неплохой парень в небольших дозах. Он склонен быть весьма непреклонным в своих взглядах, поэтому нет никакого смысла учить его чему-либо, пока он не освободит какое-то пространство у себя в голове. Его чашка полна, говоря языком дзен – нет пространства для чего-то нового. Однако, это не останавливает меня учить его. Это не моё дело –выяснять, куда попадают слова, покидая мои уста. Я уверен, что Крис точно знает, зачем он здесь с нами, и я уверен, что он ошибается, но он получит то, зачем пришёл, знает он об этом или нет, хотя и будет разочарован, не получив того, чего хотел. И это ужасно распространённое явление. Я не знаю, зачем Крис здесь, и меня не так уж это интересует. Я не думаю о чьих-то мотивах, реальных или выдуманных. Это не моё дело. Моё дело говорить, передавать, что я знаю. Восприятие этого не в моих руках. Я не заинтересован в результатах, потому что я их уже знаю. Я просветлённый – я знаю, что из этого выходит.

Крис крепко держит штурвал своей жизни. Он правит. Он принимает решения и определяет свою судьбу. Капитан своей судьбы, так, наверное, он думает о себе. Если бы я был каким-нибудь почитаемым японским мастером, Крис был бы одним из тех, кто служит на кухне десять лет, ни разу даже не поговорив со мной. Если бы меня заботили результаты, Крису не было бы позволено читать или разговаривать на духовные темы, пока он не оторвёт рук от штурвала. Жёсткое эго может потопить корабль, прежде чем дойдёт до пристани. Я видел людей гораздо умнее, гораздо храбрее себя, разбивающихся на смерть о скалы, потому что они были слишком поглощены собой, чтобы отпустить контроль. Здесь дело не в уме и не в храбрости, а в желании, потоке и чистоте намерения.

– Слушай, – обратился ко мне Крис, словно мы приятели, – можно тя спросить?

– Нет.

– Чего?

– Я люблю мыть тарелки в одиночестве, Крис. Найди меня после, и мы обсудим с тобой всё, что захочешь.

– О, окей. Слушай, здорово.

Я продолжил уборку. Когда я купил дом, в нём была отличная посудомоечная машина, которую я немедленно выкинул на свалку и заменил её лишним шкафчиком для посуды. Я не испытываю сильных эмоций против каких бы то ни было технологий, только питаю отвращение к посудомоечным машинам. Уборка на кухне для меня – одно из маленьких удовольствий в жизни, и да, я думал так же задолго до того, как у меня появилась армия маленьких эльфов, содержащих всё в чистоте и опрятности.

Вьетнамский дзен мастер Тич Нхат Ганх говорит, что посуду можно мыть двумя способами. Первый – мыть посуду для того, чтобы посуда была чистой. И второй – мыть посуду для того, чтобы мыть посуду. Я делаю это вторым способом, но так как я провожу, может быть, час в неделю за этим упражнением на осознанность, то думаю, лучше не притворяться, что я человек, который всегда присутствует в моменте. Многие очень живые люди согласятся с тем, что многое можно сказать в пользу осознанного действия, но я не отношусь к их числу, исключая те редкие случаи, когда я делаю уборку на кухне. Я так же не могу сказать, что отношусь к тем простым людям, которые получают удовольствие от маленьких вещей. Вообще-то, если я смогу подняться наверх прежде, чем Крис или кто-нибудь ещё втянет меня в разговор, я проведу остаток вечера, с боем прорываясь вместе с Ларой Крофт сквозь полные опасностей гималайские монастыри в поиске Кинжала Зиан. Но смогу ли я подняться, пока какой-нибудь студент не загонит меня в угол? Вряд ли. Продолжая мыть тарелки, я представил себе игру, подобную "Tomb Raider", где измотанный духовный учитель вынужден с боем прокладывать себе дорогу сквозь лабиринт домогающихся его студентов, чтобы попасть в свою хорошо оборудованную комнату с домашним кинотеатром. Вместо оружия, однако, студенты швыряли бы в осаждённого учителя вопросы о духовной природе, и он должен отвечать правильно, чтобы продвигаться вперёд. Игра была бы современной версией старой японской дхармической дуэли, где просветлённые соревновались, кто лучше разговаривает разговор. Кто-то может спросить, зачем они это делали? А почему, собственно, нет? Зачем я учу и пишу книгу? Просто потому. Надо же что-то делать. Если они ещё проводят такие дуэли, я был бы рад представлять Айову в своей конференции. Ну, по крайней мере, я подписался бы на газету и следил бы за полосой духовного спорта.

Я отвлёкся. Вот до чего мой ум действительно доходит, когда я мою тарелки. Какой там не-ум – ум-обезьяна. Если бы я был одним из тех уважаемых японских мастеров, я, наверное, заставил бы себя служить на кухне десять лет, не позволяя даже поговорить с собой.

Закончив уборку, я поднялся наверх, включил PlayStation и загрузил игру на том месте, где закончил в прошлый раз – в начале серии очень сложных карабканий по стенам и прыжков задом, требующих разворота в воздухе и зацепления за противоположную стену. Неудача, конечно же, приводит к долгому падению на острые колья, которые, по большей части, торчат прямо из кипящей лавы.

Трюк состоит в том, что здесь нет никакого трюка. Нужно просто сделать это пятьдесят раз, и быть убитым сорок девять. Может и надоесть.

Я знаю, о чём вы думаете. Вы думаете, что я привожу игру Tomb Raider в этой книге как пример ещё одной аналогии. Вы думаете, что я хочу сказать, что душа развивается многие жизни на земле, как и в течение этой игры ваш персонаж проходит всё возрастающие уровни сложности. Я не виню вас за подобные мысли – здесь, и правда, довольно точная аналогия. То есть, вот персонаж игры – Лара. Неведомо для себя, она управляется и оживляется невидимыми силами. Видите? Хороший пример взаимодействия высшего и низшего "я". Лара сталкивается с рядом трудностей, каждую из которых она должна преодолеть, чтобы двигаться дальше, и да, она может "умереть" и "возродиться" много, много раз преодолевая лишь одну их этих трудностей, прежде чем перейти к следующей. По мере того, как управляющая сущность, или "высшее я" Лары, становится всё более умелым, трудности становятся всё более трудными, в конечном итоге достигая высшей точки в финальном бою, где надо убить ультра-мега-ужассного дракона, после чего игра окончена и никаких дальнейших "рождений" не требуется. Можно даже продолжить аналогию дальше, обратив внимание, что перед "высшей душой" в этой команде всегда стоит определённая цель, и будет ли персонаж игры блаженно плыть к этой цели в прохладных голубых водах, или будет по макушку утопать в бассейне с кипящей лавой, высшему существу совершенно нет никакой разницы. Главное, что есть движение вперёд.

Да, я могу понять, почему вы думаете, что это именно та причина, по которой я упомянул эту игру, но вы кое-что забываете. Эта книга не об эволюции души, или об отношениях между высшим и низшим "я". Она о преданности недвойственному сознанию – духовному просветлению – и я упоминаю здесь эту игру только потому, что после уборки на кухне и мытья посуды я пошёл наверх заниматься именно этим.

***

Вошёл Крис, сел в соседнее кресло и без малейшего сострадания к плачевному состоянию моей героини начал читать мне лекцию о природе иллюзии и ужасах, творимых демоническим эго. Наконец, у меня получился прыжок назад с поворотом и захватом, а Крис руками помогал себе выразить свои прозрения насчёт отношений большой и маленькой души.

– Мы вроде как божественные существа, – рассказывал он мне, – как боги, но мы окутаны мраком, поэтому не знаем о нашем истинном наследии. Как бомж живёт на улице в полной нищете, не зная, что он сын миллиардера и является наследником приличного состояния.

Крис говорил всё возбуждённее, будто подпитываясь своим собственным испугом. Любители заговоров говорят в подобном тоне, напыщенном собственной важностью и ограниченном убеждением, что они проникли глубже, чем все остальные – стадо – в тайные области. Бежать в стороне от стада конечно же лучше, чем в нём, сказал бы я Крису, но существенной разницы нет, если ты бежишь в том же направлении.

Меня не слишком отталкивает проповедь Криса о природе иллюзии или тот факт, что он позволяет себе учить меня этому предмету. Коммуникация это мощный ключ к пониманию, в устной ли форме или в письменной. Ум естественным образом выстраивается в более последовательное состояние, когда пытается передать знание, нежели когда он просто усваивает и хранит его для своих нужд.

Лара залезла на вершину стены и должна подтянуться. Но верх стены был наклонным, и она сорвалась, прежде чем я смог заставить её уцепиться снова. Она полетела вниз и приземлилась на другой уклон, по которому съехала. На этот раз я ухватился за край, когда она перелезала через стену. Я подтянул её, но не знал, что делать с ней дальше. Я попробовал прыжок назад с поворотом и захватом, и она умерла ужасной смертью.

– То есть, – продолжал Крис, – ты только посмотри! Эго! Всё это эго! Все заключены в созданную ими самими темноту. Бог не покидал нас, мы покинули Его! В этом великая ирония всего страдания, всех человеческих невзгод, и всё это совершенно не обязательно. Мы сами себе всё это причиняем. Махариши Махеш Йоги сказал: "Идите и скажите миру, что никто не имеет больше права страдать", и он именно это хотел сказать. Пробудись, это всё, что ты должен сделать – пробудиться, и вся боль и страдания тут же исчезнут.

В получасе езды на юг от нас за пределами Айовы находится большой анклав Махариши, с целым университетом и медитационным сообществом, не все члены которого, судя по тем людям, которые были у нас, совершенно очарованы движением ТМ. Подозреваю, что Крис не был уполномочен распространять и интерпретировать учение Махариши, и я быстро прикинул, как он воспримет то, что я скажу, и переделает это для чьей-либо пользы.

– Значит, – спросил я, когда новая Лара начала лезть на стену, – ты видишь просветление как вид освобождения от уз невежества? Свобода от эго?

Это большая штука для Криса – Большая Штука – оковы, иллюзия, эго, и так далее. В прошлом у него были другие Большие Штуки, и в будущем будут ещё. На свете есть много всевозможных Больших Штук, но они никогда не будут конечной целью, которой, как сначала может показаться, они являются. Они больше похожи на острова для остановки в океане опасного путешествия. Но, как и должно быть, все подобные острова исчезают в поднимающемся океане, и путешествие волей неволей возобновляется. Любовь, Бог, сострадание, гуру и сознание – вот примеры. Они все очень соблазнительно блаженны, очень безопасны и уютны сперва, но ничто из этого является конечной целью, как это в конечном итоге осознает любой, кто остановился на них. Но нет причин не останавливаться. Жизнь это не скáчки, и единственной целью является само путешествие.

– Именно это, – отвечал он мне. – Свобода от оков. Освобождение от цепей, которые порабощают нас и заставляют думать, что мы всего лишь скромные биологические формы жизни, тогда как на самом деле мы божественные существа. Как ты говорил о том парне в платоновой пещере, освободившемся от цепей, связывавших его в невежестве. Абсолютно точно. Именно так всё и происходит. Вот что имеет в виду Махариши!

У меня нет формального учения как такового, но я знаю, что оно есть у Махариши, и знаю, что он многое сделал для того, чтобы уберечь его от подобного неизбежного искажения. Это ничем не отличается от детской игры в "сломанный телефон", когда история передаётся от человека к человеку, а потом итоговая история сравнивается с оригиналом, и все удивляются, как мало они имеют общего. Никакой свет, не важно насколько чистый, не может пройти сквозь столько фильтров и в конце не стать мрачным и тёмным. Если бы я был привязан к результату, я мог бы подумать об этой книге как о своём наследии – моём подарке будущим поколениям, который будет отражать моё учение также чисто через тысячу лет, как и в день выпуска в печать – но у меня нет подобных мыслей. Это не моё учение, это единственное учение, а это лишь мой способ его выражения. Если удалить всё лишнее из этой книги, останется, вероятно, десятая часть, и это будет лишь моим способом сказать то, что скажет любой просветлённый. Это не что-то личное, региональное или этническое. Это не западная христианская версия, в противоположность шаманской версии эскимосов или версии тибетского буддизма. Истина не зависит от области, культуры, планеты, галактики или измерения. Она есть то, что есть, а я просто человек, который сейчас вот говорит об этом. Если поставить рядом десять книг, написанных просветлёнными, и удалить всё лишнее, они все будут одинаковыми. Так оно и есть в самом центре. А всё лишнее здесь присутствует по той причине, что об этом нельзя сказать прямо, потому что его нет, поэтому приходится говорить косвенно – чем это не является, на что похоже – но никогда то, что есть.

Я с интересом наблюдал тот факт, что прозрения Криса в природу иллюзии не продвинули его ни на йоту в его претензиях на свободу. По иронии, он заключён в тюрьму своих взглядов на свободу. Он не владеет своими взглядами, они владеют им. Всё его знание, настойчивое желание выразить его и утвердить исходит прямиком из нужды эго в подтверждении того, что оно на гребне волны, что, конечно же, исходит прямиком из страха, что оно на самом деле в глубокой яме.

Для меня могло бы быть интересным анализировать чьи-то паттерны страха и рассмотреть, как они усиливают хватку эго, но, вероятно, сейчас бесполезно раскрывать это Крису. Он не воспримет этого. Его эго тяжёлой наковальней свисает с шеи. Он думает, что может вырваться из оков с помощью размышлений, как будто его удерживают одни лишь мысли. Он разбрасывается Махариши и Платоном, словно они его союзники, а не тюремщики.

В это время Лара снова залезла на стену, и я понял, что необходимо сделать серию прыжков, постоянно уклоняясь влево, чтобы найти горизонтальную площадку для остановки. К несчастью, когда я оказался там, метающий ножи ниндзя и метающая лезвия машина искромсали бедную отважную Лару в мелкий винегрет.

Крис страшится меня. Он не так уж твёрд в своих идеях. Вот почему он ведёт себя в такой громкой и напористой манере. Если бы он был на прямом пути к пробуждению, тогда ему пристало бы чувствовать шаткость и угрозу, ведь он бы с головой нырял в скрежещущие челюсти само-аннигиляции. Но Крис не на прямом пути, он лишь разбирается с какими-то концептуальными проблемами. В лесу иллюзии растут деревья-концепции, а все концепции означают одно и то же – ты всё ещё в лесу. Крис так шаток и напорист потому, что какая-то маленькая его часть знает, что эти волнующие новые открытия не означают конец его пути, но лишь начало пути реального.

Я отложил пульт управления Ларой в сторону и стал наблюдать, как Крис продолжал разоблачать чародея, но вместо Криса и жестяного одеяния, в которое он так усиленно закутывается, я видел богиню Майю, архитектора этого изумительного дворца иллюзии. Мы с ней сидели и слушали Криса. Она улыбнулась мне, и я улыбнулся в ответ в удивлении и восхищении. Мы наблюдали, как Крис распространялся насчёт свободы, хотя его привязанность к своим идеям о свободе образовывала стены, пол и потолок его клетки.

– Как ты это делаешь? – спросил я Майю в тысячный раз, благоговея не меньше, чем впервые. – Дым и зеркала?

Она улыбнулась.

– Слои, – сказала она, словно это был ключ к этому кажущемуся невероятным спектаклю, который мы наблюдали.

Я понял. Единственным её материалом для строительства этого великого здания являются покровы настолько тонкие и прозрачные, что кажется, будто они сотканы лишь из обрывков сновидений. Полагаю, если это всё, с чем тебе приходится иметь дело, тогда ты должен хорошенько изучить всё о создании многослойности.

Майя подмигнула и пропала. Я снова с Крисом и свежей Ларой, готовой начать новый подъём. Крис занимается тем, что приравнивает иллюзию к аду, оковам, злу и тёмным силам. Был ли я когда-нибудь таким же утомительным? О, да. Намного хуже. Это уж точно.

Лара вновь залезла на стену и стала неистово палить в ниндзя, но ресурс здоровья быстро уменьшался, и её героическая борьба пропала даром. Снова смерть.

– Тебе нужно более мощное оружие, – сказал Крис.

Он прав. Я начал снова перед карабканьем на стену, но теперь сменил оружие с женских пистолетиков на узи и пополнил ресурс здоровья для пущей безопасности. Я залез на стену, сделал серию сложных прыжков с захватом, подтянулся на наклонном потолке, отпрыгнул назад и потом вперёд, пока не получил удары ножами от ниндзя, но не от метающей лезвия машины, так как я вышел за пределы её линии огня. Я вытащил узи и выпалил в ниндзя значительно больше патронов, чем было необходимо. Удача! Я сохранил игру, чтобы в следующий раз, когда её убьют, мне не нужно было вновь проходить через это испытание.

Крис в это время перешёл на тему о Боге. Похоже, что Крис многое мог сказать о Боге, что-то даже не совсем лестное. Ну, по крайней мере, он движется в верном направлении. Мне вспомнилась одна забавная притча, где молодой ученик подходит к местному гуру и презрительно заявляет, что он думал над всем этим и решил, что он атеист. Ученик был удивлён, что вместо того, чтобы разозлиться и возмутиться, учитель казался довольным.

"Чему ты так рад?" – спросил ученик в недоумении. – "Я только что сказал тебе, то не верю в Бога, так почему ты улыбаешься?"

"Это значит, ты начал думать", – ответил учитель. – "Теперь продолжай думать".

Мне хотелось бы отослать Криса, но с чем-то, над чем он мог бы поразмыслить. Проблема в том, что он вцепился мёртвой хваткой в идею о том, что мы жертвы, что тёмные силы подавляют духовно голодающее человечество, или что-то в этом роде. Меня не так уж заботит его настоящий уровень понимания, который всегда меняется. На этом пути, если ты не испытываешь постоянного отвращения от того, каким наивным и глупым ты был всего несколько дней назад, ты застрял. Я хочу, чтобы Крис, хотя бы, стал менее жёстким в своих взглядах. Чтобы он не держался за них так крепко, иначе он проведёт чрезмерное большое количество времени пригвождённый ими. Это не маленькая задача, я знаю. Прозрения на пути к пробуждению кажутся тяжело добытыми сокровищами, но в конце концов все они должны быть отвергнуты, и чем скорее, тем лучше. Чем меньше мы сопротивляемся этому отпусканию, тем быстрее мы находим следующее сокровище, тем наше продвижение легче и менее болезненно.

– Ты слышал о Кене Кизи и "Весёлых проказниках"? – спросил я.

­ – Ты имеешь в виду электрический Kool-Aid и всё такое? Из шестидесятых?

– Верно, и волшебный автобус – первый волшебный автобус – ещё до "Who", ещё до "Beatles".

– О, – сказал Крис уныло. – Круто.

– Ты, наверное, видел изображения этого автобуса, или похожего на него. Очень психоделично, действительно искусная работа. Должно было быть в журнале Smithsonian, – я задумался.

Крис смотрел на меня странно, как будто я выпал из фазы нашего разговора.

– Название автобуса, ну знаешь, над лобовым стеклом, где находится табличка пункта назначения, было "Дальше".

– Надо же, – произнёс Крис, кивая, желая знать, закончил ли я, чтобы он смог продолжить свою лекцию о коварной природе дуальности.

Дальше, – повторил я, неподвижно глядя ему прямо в глаза. – Как ты думаешь, почему они его так назвали?

– Ну, – начал он, желая ответить. – Полагаю потому, что на нём они везде путешествовали, говорили, ну, вперёд, дальше, всегда есть ещё что-то, что можно увидеть, куда можно поехать. Дух приключения.

– Да, – согласился я. – Однако, это забавно. Для меня, слово "дальше" было единственным важным словом в моём путешествии. Это было моей мантрой, но оно имело очень особое и чёткое значение. Много раз это слово приходило мне на помощь. Каждый раз, когда я уже думал, что, наконец-то, достиг твёрдой почвы – места, где стоило бы остаться, я вспоминал о слове "дальше", и о понимании его истинного значения, и осознавал, что как бы мне ни нравилось то место, где я был сейчас, я ещё не достиг того места, куда я направлялся.

Это сверхупрощение предназначалось для того, чтобы немного подготовить Криса к той мысли, что цель не там, где он находится.

– Даже хотя я мог бы приобрести знания и понимание за пределами моих самых лучших надежд, даже хотя я мог бы превзойти свои самые смелые ожидания относительно своих возможностей, даже хотя я мог бы продвинуться дальше многих своих менторов, слово "дальше" всегда присутствовало эхом в моём уме, напоминая, что есть только одна цель у этого путешествия, и я её ещё не достиг.

Я посмотрел на Криса, чтобы увидеть, проникает ли в него что-нибудь. Крис кивал, снисходительно позволяя мне высказаться, ожидая своей очереди говорить.

Ну ладно. По крайней мере, Лара перешла на следующий уровень.

 

30. Сияет даже сущая безделица.

Мои ежедневные занятия довольно обычны,
но я в абсолютной гармонии с ними.

Я ни за что не держусь, ничего не отвергаю,
нигде нет препятствий и конфликтов.

Кому нужны богатство и почёт?
Сияет даже сущая безделица.

Вот мои чудесные способности и духовная деятельность –
доставать воду из колодца и носить дрова.

– Лайман Панг –

 

Сейчас час ночи, весь дом улёгся спать. Я в основном ночной человек, хотя и борюсь с этим. Проблема в том, что мой режим каждую ночь (и каждый день) сдвигается вперёд, так что в один день я могу лечь спать в четыре часа дня и проснуться в полночь, а несколько дней спустя я возвращаюсь к тому, что в мире считается нормой – по крайней мере, на день или два. Если бы я мог сохранить самый удобный режим, я, наверное, регулярно ложился бы спать в четыре часа утра и вставал бы в полдень. Такого режима я пытаюсь придерживаться, если не стараюсь быть нормальным.

Итак, сейчас час ночи, и я сижу в гостиной, разбирая книги, проверяю, какие были поступления с тех пор, когда я последний раз заглядывал на полки. В доме несколько тысяч книг, большинство из них в той или иной степени относятся к духовности, поэтому, как это бывает, я больше всего люблю просматривать книги именно в своём доме.

Это с одной стороны.

С другой стороны большинство из этих книг заставляют меня съёживаться от отвращения и досады, и у меня возникает страстное желание развести из них большой костёр. В контексте набитой до отказа духовной библиотеки, в которой порой интересно покопаться, мне всё это нравится. А в контексте дальнейшего запудривания мозгов студентов, уже и так набитых противоречивыми мнимо духовными знаниями, я бы хотел собрать их все в кучу и поднести спичку.

Вот, например, интересная тема, не затрагивающаяся ни в одной книге, насколько мне известно – контекст. Как может кто-либо что-либо понимать без уже существующего контекста? И, тем не менее, могу поспорить, что очень немногие, если вообще кто-либо, из этих склонных к духовности авторов уделяет внимание этому простому инструменту постижения просто и прямо.

И неудивительно, что мир пытается пробудиться, засыпая ещё глубже. Неудивительно, что "не-ум" считается синонимом "пробуждения", или что истину, говорят, можно отыскать, пройдя через годы лишений, или что желание и материализм стали модными врагами духовного развития. Неудивительно, что восточные учения были восприняты западом как методы психоанализа, облегчения стресса и альтернативной медицины. Всё же, я не перестаю думать, что духовные искатели востока и запада когда-нибудь пробудятся, по крайней мере, до осознания того, что, при любой разумной оценке успеха, в истории человечества поиск духовного пробуждения оказался абсолютно полным провалом.

Но король-то голый, и рано или поздно все увидят, что находится у них прямо перед носом. Когда это случится, вероятно, будет огромный сдвиг сознания – массовый исход из сложности и тщетности








Date: 2015-05-22; view: 95; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2018 year. (0.057 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию