Главная Случайная страница



Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?


Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника







УДК 159.9 ББК 88 2 page





Наблюдения над жизнью и непосредственный опыт практической психологической деятельности и преподавания психологии разным категориям людей позволяет мне выделить две тенденции в построении картины мира у наших современников и соотечествен­ников:

• поиск экзистенциальных воплощений ценности жизни и смерти (духовные поиски);

• отказ от экзистенциальных переживаний за счет погло­щенности реальностью настоящего, воплощающейся в конкретных, предметных переживаниях. Это делает очень большие группы людей очень чувствительными к экзистенциальной информации или ее подобию и создает условия для развития гуманитарной деятельности как по получению гуманитарного знания, так и по его примене­нию.

Какое знание отвечает запросам современного че­ловека. Манипулятивное? Экзистенциальное? Объясня­ющее? Создающее мечту? Идеал? Или приносящее успокоение, утешение, сытость и комфорт?

Это вопросы о том, какое место может и должна занимать гуманитарная наука в общественной жиз­ни... Думаю, что сегодня наука недостаточно осознает свое назначение в жизни каждого человека как на­стоящего, так и будущего времени... И, может быть, сегодня есть все основания прислушаться к словам о кризисе науки (особенно психологии) как к словам диагноза (см. например, «Вопросы психологии» № 6 1996, статья Ф.Е. Василюка «Методологический смысл психологического кризиса» и др.) и со всей возмож­ной серьезностью отнестись к существованию реаль­ных возможностей (и не малых) воздействия совре­менной цивилизации на содержание знания человека о нем самом. И, как показывает вся социальная жизнь, особенно конца двадцатого века, это знание может служить не только созиданию жизни, но и ее разру­шению, не только эволюции человека, но и его мо­ральному и физическому уничтожению. Примеры общеизвестные, и на них я останавливаться не буду.

Думаю, что роль гуманитарного знания в картине мира современного человека может быть обозначена как роль исходных посылок (данности, данного) для интеллектуального, сознательного отношения к соб­ственной сущности. Для непрофессионального челове­ка гуманитарное знание выполняет ту же роль, что для профессионального ученого методология. Они гаран­тируют (пусть на время) истинность, устойчивость, це­лостность картины мира, хотя и делают это разными способами.



Для человека, использующего гуманитарное зна­ние, существенным становится момент соответствия знания с его личными переживаниями, с его личной, если можно так сказать, открытостью знания о себе как о человеке. Опыт работы дает мне все основания гово­рить о том, что сензитивность человека к гуманитарно­му знанию резко возрастает в периоды кризисов, осо­бенно возрастных и личных, при этом актуализируется потребность человека в осознании роли и места смер­ти в жизни. Образ смерти возникает не только в кри­зисах, связанных с потерей (физической) близкого человека, но и при других обстоятельствах (выход на пенсию, развод, рождение больного ребенка, хроничес­кая болезнь и т. п.). Образ смерти присутствует и в возрастных кризисах, особенно в кризисе 30—35 лет (как у мужчин, так и у женщин). Это обостряет воспри­имчивость к экзистенциальной информации и перед человеком, который своей профессиональной деятель­ностью выбрал получение или использование гумани­тарного знания, открываются большие возможности воздействия на другого человека за счет личной пере­дачи экзистенциального знания, поэтому сегодня мож­но наблюдать, каким большим успехом пользуются люди, которые могут персонифицировать (или осмели­ваются это делать) экзистенциальное знание в виде непосредственного учительства. Они в полном смысле слова становятся учителями жизни, так как помогают отодвинуть образ смерти, убрать его из сознания, хотя бы на время своего присутствия.

Я не хочу никак оценивать деятельность этих лю­дей, это не входит в мою задачу, я просто хочу при­влечь внимание к существующей в нашем обществе у очень многих людей потребности в персонифициро­ванном экзистенциальном знании, которое освобож­дает на время (или навсегда) от усилий по построе-

 

нию картины мира, от напряжений по переживанию своего отношения к смерти, от выработки концепции смерти. В том, как реализуются запросы наших совре­менников на конкретизированное экзистенциальное знание, словно исчезает весь опыт творчества жизни, который был (и есть) в нашей культуре, в нашей оте­чественной традиции формирования картины мира. Это сожаление не случайно, так как в реальной рабо­те с людьми, которые просят о профессиональной помощи, в разных ее вариантах, чаще всего звучит просьба о манипулятивном знании, о «таблетке», ко­торую можно прописать и, приняв ее, найти утрачен­ное или неразвившееся — чувство, мысль, отношение и т. п... Отношение к человеку, в том числе и к самому себе как к неживому, не обладающему якобы важней­шей характеристикой живого — сознанием, простота понимания психического как постоянной величины заставляет думать о том, что в быту (и не только в быту) утрачены традиции (пусть не навсегда) мышления о человеке как о существе сотворенном. Смысл своего творения каждый человек соотносит с существовани­ем не только жизни, но и смерти, именно она, смерть, заставляет человека искать причины своего сотворе­ния, его смысл и назначение...



Именно смерть заставляет, вынуждает человека искать источники своего сотворения, отвечать на воп­росы о смысле и назначении страдания и боли, о веч­ности и бессмертии о правде и лжи... Чтобы отвечать на них надо иметь смелость и убежденность в неслу­чайном существовании человека на земле.

Поэтому одним из важнейших становится знание о происхождении человека, степень его достоверности определяет для носителя этого знания вектор отноше­ния к людям вообще, нравственный вектор обоснова­ния воздействия на другого человека, на самого себя. Думаю, что науке еще предстоит осмыслить последствия внедрения в сознание людей различных эволюционных теорий их влияния на развитие человечества, как сей­час многие пытаются осмыслить влияние, например, психоанализа 3. Фрейда на современную культуру...

Уход в общественном сознании от идеи сотворе­ния человека, как можно думать, привел к массовому распространению идеи о подобии человека своим родителям о педагогическом оптимизме, возможности «вырастить» человека с заданными качествами лично­сти качествами души, что сделало возможным, допус­тимым воздействие человека на человека практически безграничным; индивидуальность, непохожесть стали восприниматься как помехи в воспитательной работе не только на уровне общественных институтов, но и в близких межличностных отношениях.

Простота стала главным принципом в понимании человеком своей природы, но простота особого рода, простота равенства по заданному (задаваемому) пара­метру, даже если этот параметр обозначается, казалось бы, сверхсложно — Я.

Распространение идей формирования и их прак­тическое воплощение отодвинули идею сотворенности человека на недосягаемо далекое расстояние от обыденного сознания действующего человека и сама деятельность стала восприниматься как предметная, опредмечивающая, т. е. воплощающая в предмет сущностные качества человека. При этом назначение созданного предмета словно бы и не имеет значения, словно бы само по себе целесообразно и необходимо для человека как существа сознательного и смертно­го. Кризис гуманизма, который явственно наметился в двадцатом веке, давно был теоретически предска­зан тем же Н.Ф. Федоровым как следствие упований на природу человека, которая якобы сама по себе не­удержимо стремится к прогрессу, свету. Выяснилось, что на человеке, которого может заносить в кромеш­ный ад, вымощенный самыми благими намерениями, на его несовершенной, противоречивой природе, нельзя основать абсолют. За абсолют можно принять только идеал, стоящий выше человека, пусть даже только идеально, только в проекте.

Для самого Федорова это был и мог быть только Бог или Высший преображенный человек в составе богочеловеческого единства. Путь к такому человеку должен идти через преображение самой физической природы человека, через обретение им более высокого онтологического статуса. Для этого необходима реаль­ная активная работа по преодолению своей «проме-

 

Глан

жуточности», своего несовершенства. В своих текстах он начинает разработку идеи эволюции, которая потом будет подробно изложена у многих мыслителей — В.М. Вернадского, В.ф. Купревича, К.Э. Циолковско­го, П. Тейяра де Шардена и других. Это мысль о том, что современный человек не является вершиной эво­люции, он только промежуточное звено в длинной цепи существ, которые имели и имеют прошлое, бу­дут, несомненно, иметь и будущее, за сознанием и жизнью в нынешней форме будут следовать «сверх­сознание и сверхжизнь», как писал Тейяр де Шарден.

Думаю, что нет надобности останавливаться на про­тиворечии, которое содержат эти идеи и идеи о заверше­нии эволюционного процесса, на человеке современного вида. Зафиксирую только несколько следствий, как мне кажется, важных для понимания последствий этих идей для индивидуальной жизни человека: прежде всего это этические последствия антропоцентризма — эгоизм, по­требительство, не родственность — враждебность и т. п.

Итак, любая идея о эволюции несет не только со­держательную, но и этическую нагрузку. Мера чело­веческого в человеке в свете эволюционных идей ста­новится предельно реальной, действенной, обращается в конкретные формы как законодательных актов, так и конкретных научных теорий своего времени.

Относительно независимо от собственных пережи­ваний и установок ученого, получающего гуманитар­ное знание, он оказывается вовлеченным в процесс научного мышления и обязан проверять истинность своего мышления в соответствии со сложившимися критериями. Не требует особых доказательств тот факт, что система критериев истины в гуманитарном знании аналогична той, которая сложилась в естественных науках, исследующих неживую реальность.

Системный подход к явлениям живой природы, ос­нованный на выделении и описании системообразующих факторов и их функций не может в полной мере зафиксировать качества живого.

Этическое содержание научного знания отражает противоречивость природы самого человека как суще­ства познающего и осознающего процедуру собствен­ного познания (я могу то, что я могу; я не могу то, что я не могу...)

В гуманитарном знании, как ни в каком другом, встречаются логика действия и логика смысла, логика преобразования и логика творения, личные пережива­ния воздействия на другого человека и переживание последствий воздействия других людей и способы научного познания, его логика...

В гуманитарном знании другие люди задают обра­зец правильного мышления как способ познания, но сила воздействия на других полученного научного зна­ния (Ошо, Ауровиль, школа Эльконина—Давыдова и др.) определяется часто возможностью воплощения это­го знания в немедленное действие по «улучшению» жизни, по ее изменению. Гуманитарное знание как научный текст тоже не может быть бесстрастным, оно, как жизнь, пристрастно, и его место в потоке жизни (как законченного текста) постоянно меняется, конеч­но, в том случае, если оно включено в этот поток, если оно в нем востребовано.

Когда описывается содержание кризиса в совре­менном гуманитарном знании, то прежде всего гово­рят о потере целостного человека как предмета изуче­ния. Думается, что в отечественной психологии как в одном из видов гуманитарного знания (и это типично и для других его видов) остались, по существу, не во­стребованными идеи о целостном человеке, которые разрабатывались многими отечественными и зарубеж­ными философами (Н. Федоров, Вл. Соловьев, О. Конт, Э. Ренан, Д. Пристли и др.). Утилитарно-практическая направленность современного гуманитарного знания, стремление свести его рецептуре действия, часто ори­ентированного на простую результативность цели, понимание цели гуманитарного знания как помогаю­щего обедняет, по-моему, смысл и цель исследования в гуманитарной сфере, упрощает смысл и цель приме­нения гуманитарного знания.

Естественно, что помогающая функция научного гуманитарного знания возникает сама собой, если оно выполняет свою главную, на мой взгляд, задачу: фик­сирует для человека его индивидуальную жизнь как проявление ЖИЗНИ, осуществляя это вносит в ежед­невное, бытовое употребление идеи эволюции челове­ка, идеи НАУКИ, идеи БЫТИЯ и идеи Идеала БЫТИЯ — как общего для всего человечества, так и для индивидуальной жизни каждого человека, идею текста, книги как идею результата мысли поколений.

 

Гуманитарное знание творит человека для самого себя и для других людей. Думаю, что высокий стиль здесь не дань лингвистике, а возможность зафиксиро­вать способ связи человеческих усилий, сотворящий собственную жизнь.

Если эксплуатировать только помогающую роль гуманитарного знания, то оно, по существу, станет ненужным для построения картины мира как интег­ральной составляющей сознания человека, если будет обслуживать временные, переходящие немощи чело­века, его бессилие сделать что-то правильно, с пользой и т. п. Экзистенциальная роль гуманитарного знания в том, чтобы помочь, если уж пользоваться этим сло­вом, человеку избавиться от его главной немочи — смерти. Современные достижения в разных науках (опыты по клонированию, психотехнические воздей­ствия — настрой, например, показывают, что челове­ческие возможности в борьбе со своим главным неду­гом возрастают достаточно быстро, если мерить их мерками вечности. В конечном счете, это не только красивая мечта — бессмертие, воскрешение, это и способ мышления человека о своей природе, это по­мощь людям в главном — в определении смысла, ко­торый, как известно сегодня, надо находить каждому самому, его невозможно задать или дать, его можно найти, если жить.

В конечном итоге роль гуманитарного знания в картине мира современного человека и состоит в том, что пытается ответить на вопрос: зачем жить? И потом уже — как это делать?

Если попробовать зафиксировать те противоречия, которые есть в современном гуманитарном знании, то они могли бы, по-моему, выглядеть следующим образом.

• Является ли человек — разумный идеалом эволюции ?

• Как соотносятся физическая и психическая природа че­ловека?

• Существует ли наука о ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА? Можно ли освоить эту науку?

• Как в ходе эволюции неживое стало живым, а живое — со­знательным? Куда дальше идет линия эволюции неживого?

Прогресс и эволюция - как они связаны между собой? В каких отношениях находятся между собой разум и со­знание?

• Как связаны мышление и практическое действие?

• Какими способами можно (и нужно) получать достовер­ное гуманитарное знание?

Возможно, я выделила далеко не все, но перечис­ленные противоречия дают возможность сформулиро­вать, может быть, одну из важнейших задач гуманитар­ного исследования — поиск той целостности, которая содержит в себе весь потенциал развития человека, все возможности сотворения, преобразования, преображе­ния жизни во всей полноте ее воплощения.

Мне кажется, что постановка такой задачи позво­ляет выделить в гуманитарном знании важнейшие составляющие картины мира современного человека и мыслить о них, познавая их всем миром, как говорил Н.Ф. Федоров, ученых и неученых:

ЖИЗНЬ СМЕРТЬ
РАЗУМ УМ
я ДРУГИЕ
БЕССМЕРТИЕ ДЕЛО
ВЕЧНОСТЬ КОНЕЧНОСТЬ
СТРАХ РАДОСТЬ
ИДЕАЛ РЕАЛЬНОСТЬ

 

Может быть, такое знание задает целостность?

Известно, что каждый человек выстраивает свою картину мира, отражающую связность его опыта. Опыта чего? Гуманитарного знания о жизни людей, осознанного и, может быть, не воплощаемого, не воп­лощенного, но потенциально существующего. Потен­циальное — мечта — может быть реальнее осуществ­ляемого...

Когда определяются будничные, прозаические вещи — программы, учебные планы, — возникают одни и те же вопросы: зачем эта или иная информация людям?

Может быть, этот вопрос можно сформулировать и иначе: что с этой информацией они смогут делать?

 

Будут знать, как правильно жить, как правильно мыслить? как правильно воспринимать то или иное конкретное событие?...

СЕГОДНЯ, сейчас весь опыт, который подарила жизнь, подсказывает ответ на этот вопрос в другом направлении... Научиться жить можно, видимо, только в том случае, если живешь, а не существуешь или вы­живаешь. Самым главным признаком жизни можно, ду­маю, считать переживание своей человеческой целос­тности как неисчезающего качества, т. е. фактически реальности бессмертия...

Гуманитарное знание могло бы выполнять в кар­тине мира современного человека цементирующую роль, так как оно содержит в себе множество способов мышления за счет возможности каждого человека по­лучать, нести и применять это знание на общее дело всего человечества... Только какое оно, наше общее дело... Какой ответ мы сегодня можем дать, захотим дать, — от этого во многом, думаю, будет зависеть бу­дущее как самого гуманитарного знания, так и его место в жизни каждого человека.

Как говорил в свое время Л. Шестов о роли науки:

«Наука не констатирует, а судит. Она не изображает действительность, а творит истину по собственным, автономным, ею же созданным законам. Наука, иначе говоря, есть жизнь перед судом разума. Разум решает, чему быть, а чему не быть. Решает он по собственным — этого нельзя забывать ни на минуту — законам, совер­шенно не считаясь с тем, что именует «человеческим, слишком человеческим». Не ошибается ли разум в своих выгодах» (Соч., т. 2, с. 52—55).

Обоснование — одна из важнейших процедур че­ловеческой духовной деятельности, если ею человек пытается заниматься, он неизбежно приходит к этой процедуре, при этом совершенно неважно, занимает­ся ли он духовной практикой или пытается получать истинное знание научными способами.

Гуманитарное знание как обоснование духовной деятельности в области морального сознания человека представлено операцией оправдания или осуждения, а в области познавательной (научной) подтверждения, помологической импликации (вообще — условного суждения), предсказания, объяснения, доказательства.

Состав обоснования всегда распадается на две части:

• «обосновывающий» идеальный объект, или основание и

• обосновываемый идеальный объект, или обосновывае­мое. Идеальным можно считать любой фрагмент созна­тельной духовной деятельности человека, отраженный в языке...

Всякий акт обоснования, например, обоснования смысла жизни, есть вместе с тем и акт формирования обосновываемого объекта. Именно в этом смысл и ценность обоснования. Обосновываемое в том виде, в каком оно выступает в конце этой процедуры, всегда имеет, по крайней мере, одну новую характеристику, какой до этого не было в начале процедуры. Новые характеристики обосновываемое получает благодаря операции установления той или иной связи между обосновываемым и основанием и приписыванию пер­вому из них некоторых характеристик второго. Сам человек ищет эту связь, это полностью зависит от него.

Литература

1. Шестов Л. Собрание сочинений, т. 2. М.: Наука, 1993.

2. ФедоровН. Сочинения. М.: Мысль, 1982.

 

Глава II ПРАКТИЧЕСКАЯ ЗТИКА И ПРАКТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ КАК ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

— Я не умею рисовать людей! Не могу, не умею, давайте я вам лучше зайца нарисую!

(Из диалога психолога и мальчика шести лет)

Что вы так смотрите. Дума­ете, приятно знать, что тебя все время изучают?

(Из диалога психолога и подростка!

Конец XX века принес в нашу жизнь новое явление, которого не существовало в ней легально с 1936 года, когда знаменитым для педагогов и психологов Постанов­лением ЦК ВКП(б) была закрыта, разрушена, изгнана из социального обихода педология — предшественница современной практической психологии1. По существу, через 50 лет начинают появляться люди, которые назы­вают себя практическими психологами, и предлагают обществу совершенно специфические виды услуг — определение готовности ребенка к школе; психологичес­кое обеспечение бизнес-планов; психологическую харак­теристику членов рабочих коллективов и прогноз их со­вместимости и т. п. Кто эти люди? Каков их социальный статус и место в системе общественных отношений? По какому праву они берут на себя ответственность влиять на индивидуальную и социальную жизнь?

Хотелось бы не только задать эти вопросы, но и попытаться ответить на них исходя из следующих со­ображений:

• появление любой профессии предполагает ее инструктив­ную регламентацию, т. е создание социально приемле-

1 См.: Постановление ЦК ВКП(б) от 4 июля 1936 г. «О пе­дагогических извращениях в системе наркомпроса».

 

мых норм ее осуществления; естественно, что эти нормы появляются как бюрократическая основа определения меры социальной и личной ответственности профессио­нала за его действия;

• профессии, связанные с воздействием на человека, имп­лицитно несут в себе обобщенную модель человеческой жизни, где отношения с другим человеком (профессиона­лом в том числе) предполагают использование особой ин­формации — информации об индивидуальной судьбе че­ловека;

• использование этой информации делает границы челове­ческого «Я» очень уязвимыми; это явление многократно описывалось в философской и психологической литерату­ре как явление отчуждения человека от собственной жиз­ни;

• появляется (через стандартизацию профессиональных действий с человеком) реальная опасность обесценивания качеств человеческой жизни как индивидуальности (про­блема массового человека, среднего человека, типичного человека);

• существует опасность превращения профессионала, беру­щего на себя ответственность за изменение индивидуаль­ной судьбы, в человека, которому будут передаваться все виды ответственности за качества индивидуальной жизни по типу: «Психолог (или кто-то другой) сказал так, я так делал (думал, чувствовал), но ничего не получилось... (или получилось плохо)».

Эти соображения возникли в результате анализа тех проблем, с которыми сталкиваются психологи в своей ежедневной профессиональной деятельности.

Думается, что ответы на поставленные вопросы надо попробовать искать в анализе тех направлений организации жизни человеческого сообщества, кото­рые вынесены в название главы — в области практи­ческой этики и практической психологии как профес­сиональной деятельности.

Попробуем это аргументировать. Профессиональ­ная деятельность человека в отличие от других видов деятельности (учебной, игровой, общения) состоит в том, что она предполагает обязательную рефлексию на со­держание предмета профессиональной деятельности. При этом совершенно не принципиально в этом смыс­ле физическое отличие предметов профессиональной деятельности. Освоение профессии предполагает вклю-


Гкана

чение ее предмета в содержание Я-концепции челове­ка. Естественно, что варианты этого будут бесконечно разнообразны, но тем не менее в них есть то принципи­ально общее, что конституирует предмет одной профес­сиональной деятельности в отличие от другой.

На уровне Я-концепции человека это переживает­ся как рефлексивно обоснованные ограничения на свои профессиональные действия, знаменитое умение сказать себе и другим: «Это я не умею, это я умею плохо, это я умею посредственно». За этими ограниче­ниями скрывается не только локус контроля, область профессиональной ответственности, но и потенциаль­ная возможность для профессионального совершен­ствования — преодоление «не умею».

Появление профессии психолога в начале века было связано с социальными задачами максимального использования индивидуальных ресурсов человека в трудовой и учебной деятельности, человек должен был хорошо работать и хорошо учиться. Это нашло свое отражение в истории психологии труда и в истории психологии обучения. В конечном итоге это позволило появиться целой отрасли психологического знания — психологии индивидуальных различий.

По существу, психолог на заре существования этой профессии начинал работать с одной из важнейших характеристик индивидуальной жизни — с характери­стикой перспективы личного развития, беря таким образом (пусть даже временно) ответственность за определение этой перспективы в достаточно конкрет­ных проявлениях успешности осуществления учебной или трудовой деятельности.

Аргументами для построения конкретных харак­теристик развития человека в работе психолога высту­пали следующие данные:

• результаты психологического измерения характеристик его активности;

• результаты психологического измерения этих же характеристик как среднестатистических данных;

• интерпретация и сопоставление индивидуальных и сред негрупповых результатов в свете психологической теории

Таким образом, психолог сразу оказывался перед необходимостью работы с двумя реальностями:

_ реальностью психометрических данных, получен­ных с помощью конкретного метода (наблюдения, теста и т. п.);

реальностью теории (своей или принятой в каче­стве рабочей), в свете которой он мыслил о психо­метрических данных.

Надо сказать, что эти реальности находятся далеко не в однозначных отношениях. Достаточно, думаю, в ка­честве примера привести следующий: психолог при­меняет для изучения личностных качеств графический тест Дом—Дерево—Человек (ДДЧ), и интерпретирует его в теории психологических типов К. Юнга. Уже первый, весьма поверхностный, анализ показывает, что тест ДДЧ и теория К. Юнга строились для разных про­фессиональных задач в личной биографии их создате­лей, не говоря уже о том, что они описываются в раз­ных научных понятиях. Это, естественно, ставит перед психологом, использующим тест и теорию, особую проблему — проблему сопоставления их по отношению к той конкретной профессиональной задаче, которую он решает сам, прогнозируя, например, показатели личного развития человека.

На основании чего возможно сопоставление опи­санных реальностей: реальности факта и реальности конкретно-научной идеи?

Не претендуя на единственно верный ответ, попы­таюсь показать возможный путь поиска ответа на него — тот путь, который позволяет, как думается, из­бежать одной из главных профессиональных ошибок психолога — ошибок превращения его в оракула, ми­стифицирующего данные своих исследований, изме­рений, наблюдений и размышлений.

Для этого вернемся к явлению профессии, профес­сиональной деятельности психолога. Имея дело с че­ловеком как предметом своей деятельности, психолог с необходимостью должен (это профессиональный долг) удерживать свой предмет. Таким предметом яв­ляется психическая реальность человека.

Она порождается и существует по законам, свой­ственным только ей. Удержать ее как предмет профес­сиональной деятельности можно тогда, когда действия психолога (работа психолога) направлены на свойства этой реальности и отвечают законам ее существова-

 

ния. При всей очевидности этого утверждения и воз­можной его банальности оно далеко не просто для осу­ществления, так как психолог выступает по отношению к другому человеку как Другой человек, порождающий в нем психическую реальность, и как профессионал, сохраняющий эту реальность в качестве предмета вза­имодействия.

Для доказательства утверждения о том, что психи­ческая реальность порождается другим человеком, можно было бы привести множество положений из классических психологических работ по психологии развития. Достаточно вспомнить несколько понятий разных авторов, фиксирующих это: «зона ближайшего развития» (Л.С. Выготский), «явления вертикального и горизонтального декаляжа», «эгоцентрическая позиция» (Ж. Пиаже), «жизненный сценарий» (Э. Берн), «Я-концепция» (Р. Берне), «ценностность» (Н.И. Непомнящая), «типы ведущих деятельностей» (Д.Б. Эльконин), «клю­чевые системы развития» Э. Эриксон) и др.

Выделение другого человека как фактора и условия существования внутреннего мира — индивидуальные характеристики человека — дает основания говорить о нем как о существенной характеристике психической реальности.

К. Лоренц1 писал о том, что в животном мире проис­ходят качественные изменения в поведении особей, когда они начинают индивидуально относиться к представите­лям своего вида. Именно эти отношения, которые Лоренц описывал как узел личной любви и дружбы, не позволяют членам сообщества бороться и вредить друг другу.

Другой человек. Он порождает своим присутстви­ем в каждом из нас новую, отличную от нашего инди­видуального существования реальность — психичес­кую. Своим физическим и иным присутствием Другой человек структурирует то, что можно было бы назвать внутренним миром. Внутренний мир и психическая реальность, по-моему, не тождественны не только по факту принадлежности: первый принадлежит одному человеку, а вторая — как минимум человеческой диа­де. Они существенно отличаются и содержательно;

достаточно вспомнить феномены группового поведения, которых просто нет в индивидуальном (мода, эмо­циональное заражение, эффект ореола и т. п.).

1 См.: Лоренц К. Агрессия. — М., 1994

 

Другой, участник диады, не обязательно физичес­кое лицо, важно его наличие как Другого, отличного, непохожего, нетождественного, если хотите, неподоб­ного. Факт отличия важен как момент, сохраняющий само существование психического. Именно это отли­чие и делает возможным наличие психического как особого качества, характеризующего в конечном сче­те уникальность индивидуальности как целостной характеристики психической реальности. Пережива­ние непохожести на Другого человека является нача­лом психической жизни, фиксация этой непохожести разными способами (предметом, действием, образом, словом и т. п.) создает то ее содержание, которое мо­жет быть изменено при желании или необходимости через варианты его презентации Другому человеку, например в виде чувств. Динамику психической ре­альности (относительно устойчивые и относительно изменчивые ее качества) задает отношение к персо­нифицированным и обобщенным характеристикам Других людей, которые своим присутствием или от­сутствием в разной степени проявляют наличие ее свойств.








Date: 2015-05-04; view: 399; Нарушение авторских прав



mydocx.ru - 2015-2021 year. (0.021 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию