Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как противостоять манипуляциям мужчин? Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






Словно в Англии





 

Я приезжаю в Порт‑Элизабет, где вспоминаю переселенцев 1820 года; здесь же мне показывают южноафриканских змей. Я осматриваю Грейамстаун с его кафедральным собором, университетом, музеем и многочисленными школами. В окрестностях Грейамстауна я набредаю на Батерст – самую настоящую английскую деревушку в Южной Африке.

 

 

Ночью прошел дождь, и поутру весь город выглядел чистым и умытым. День обещал быть великолепным: на голубом небе ни облачка, деревья освободились от пыли и блистали свежей листвой, напившиеся влаги маисовые поля радовали взгляд дружными побегами. Даже сама африканская земля, казалось, смягчилась и заулыбалась счастливой улыбкой.

На рассвете я выехал из Книсны и отправился на восток. Дорога почти все время тянулась вдоль побережья Индийского океана. Некоторое время спустя я заметил, что окружавший меня пейзаж начал преображаться: он стал определенно более африканским. Это были еще не тропики, но уже некий намек на них. В горах появились овраги и ущелья. Деревья стояли, опутанные длинными лианами. Местами леса были такими густыми, что солнечные лучи проникали в них всего на несколько ярдов, а затем останавливались, словно в нерешительности. Перед лицом этой чащобы я испытывал такое ощущение, будто стою у западных врат великого храма и заглядываю в сумрачный зеленый неф. Меж деревьев я заметил банановые пальмы и дикий виноград. По дороге мне встретился холм, целиком покрытый розовой ватсонией, а за ним простирались целые акры цветущих гладиолусов.

Великолепное зрелище! И все же наиболее эффектной из всех африканских цветов я считаю протею – национальный символ Южной Африки. Это растение с крупными и яркими цветами своеобразной формы (больше всего они напоминают гигантские сосновые шишки) растет повсюду на Капе. Полагаю, что свое название цветок получил благодаря удивительному разнообразию видов – ведь, как известно, морской бог Протей славился умением изменять внешний облик по собственному желанию. Европейцы незнакомы с этим растением, зато на юге Африки, в Австралии и Южной Америке протея произрастает повсеместно. Это, кстати, служит лишним доказательством в пользу теории дрейфа материков, выдвинутой немецким ученым Альфредом Вегенером. Он доказывал, что миллионы лет назад Африка и Южная Америка составляли единый материк, а затем начали расползаться наподобие дрейфующих айсбергов. Любопытно, что доктор Хатчинсон из Кью поддержал данную теорию. В своем труде «Ботаник в Южной Африке» он приводит ряд карт, демонстрирующих, насколько точно западная береговая линия Африки соответствует восточной береговой линии Южной Америки.



Вода в Грут‑Ривер была темной, как в горном хайлендском ручье. Она сбегала по зеленым склонам и устремлялась к океану. Вскоре я достиг перевала, который тянулся над лесом Блаукранс‑Форест. Дорога проходила по самому краю пропасти. Далеко внизу виднелись зеленые макушки деревьев, там лежали жаркие, влажные джунгли. А здесь, рядом – ничего, пустота… Пусть бы хоть одинокий куст алоэ на обочине, и то какое‑то утешение для души! Но нет, справа дорога резко обрывалась в пропасть. Зато слева на фоне неба выделялись горы Титикама. Издали они казались гладкими голубыми конусами. Титикама… Какое волшебное имя! Один человек в Книсне объяснил мне, что слово это пришло к нам из готтентотского языка и является попыткой передать звук журчащей воды.

Дорога сделала очередной поворот, и взору моему открылся прекрасный и величественный пейзаж: горные склоны, сплошь заросшие хвойными лесами. Темно‑зеленые сосны и почти черные ели дружно маршировали вверх – точь‑в‑точь могучее воинство Карла Великого, – и, перевалив через вершину горы, скрывались из виду. Когда же дорога выровнялась, я увидел перед собой необъятные просторы, покрытые зарослями ватсонии. Поляны ярко‑розовых цветов простирались вдаль на целые мили. Миновав Хумансдорп, я направился к безбрежным песчаным пляжам Джеффриз‑Бей.

Здесь я увидел троих цветных мальчишек с удочками. Они насаживали на крючки окровавленные кусочки осьминога.

– И что вы ловите? – полюбопытствовал я.

Кабелджу, баас, – ответил один из юных рыбаков.

– И мормору, баас, – добавил другой.

Я заметил на песке прелестную ракушку, поднял ее и положил в карман. Но, пройдя всего несколько шагов, вынужден был снова наклониться – там валялась еще более красивая раковина. Тогда я окинул взглядом пляж и увидел, что он весь усеян сотнями и тысячами ракушек всевозможных форм и размеров. Это была дань, которую прилив оставляет на берегу. Так я и брел с полмили по песчаному пляжу, то и дело подбирая очередной маленький шедевр и отвергая его ради следующей драгоценности.

На мой взгляд, собирание ракушек – одно из самых порочных человеческих увлечений. По сути, оно является стяжательством в чистом виде. Ведь в глубине души я не мог не понимать, что рано или поздно выброшу их все. А вот поди же – не мог отказать себе в этом удовольствии! Такое наслаждение шагать по плотному белому песку и любоваться волнами Индийского океана, которые набегали и откатывались всего в нескольких ярдах от меня. Время от времени какая‑нибудь особо энергичная волна докатывалась до моих ног и тут же отступала, оставляя на песке очередную ракушку. И все они казались мне прелестными. Кто знает, может, именно этому экземпляру суждено стать предметом зависти для всех конхиологов…



Ах, какая жалость, размышлял я, что всех этих молодых людей нет поблизости. Уж они‑то охотно составили бы мне компанию в моем легкомысленном занятии. А, может, даже вдохновили бы меня на новые подвиги…

 

 

Я остановился в большом прибрежном отеле Порт‑Элизабета (или «Пи‑Э», как называют южноафриканцы этот город). Из окна открывался вид на приморский бульвар, по которому туда и сюда сновали нарядные трамваи, а за ним поблескивала голубая гладь Индийского океана. Но мое внимание привлекла подъездная дорожка к гостинице. Наверное, правильнее было бы назвать ее подъездной аллеей, поскольку по обочинам росли высокие деревья. Ветви их украшали многочисленные висячие гнезда ткачиков, издалека напоминавшие крупные кокосы.

Кто не знает этих маленьких трудолюбивых птичек? Здесь, на Капе повсюду можно увидеть их гнезда. Ткачики очень искусно плетут их из сухих веточек и травы, а затем подвешивают на ветках деревьев, чтобы уберечь от змей. Как правило, вход в гнездо располагается снизу; иногда он снабжен узкой горловиной – этакой «прихожей», которая выступает примерно на дюйм.

Прежде я воспринимал эти висячие дома как привычную деталь капского пейзажа и не особо задумывался об их пернатых творцах. Но затем в руки мне попала книга Юджина Мараиса под названием «Душа термита». Ее автор, пишущий на африкаанс, занимался изучением инстинктов животных и собрал множество интересных фактов. В частности, он рассказывал о паре ткачиков, содержавшихся в неволе. В порядке эксперимента им умышленно не выдавали традиционный строительный материал. Когда настала пора вить гнезда, поставленные в непривычные условия птички проявляли явное беспокойство, но в конце концов вывели птенцов и без гнезда. Так продолжалось на протяжении нескольких поколений. А затем ткачикам дали строительный материал, и они сразу же кинулись строить свои висячие гнезда – при том что ни разу в жизни не видели подобной конструкции. Вот какова сила природного инстинкта!

Я провел немало времени, наблюдая за ткачиками. До чего же ловко они подныривали под свои висячие жилища и скрывались в узкой горловине гнезда!

Порт‑Элизабет произвел на меня впечатление преуспевающего делового городка. Главная улица и центральная площадь с ратушей были выдержаны в эдвардианском стиле и в силу этого казались настолько привычными для моего английского глаза, что у меня невольно возникло ощущение «дежа вю». Казалось, будто я уже где‑то видел и эту улицу, и венчающую ее ратушу. Жители «Пи‑Э» гордятся историей своего городка, которая насчитывает сто двадцать пять лет. «Посмотрите, чего мы достигли за эти годы!» – восклицают они. И действительно, их успехи внушают уважение. Первоклассный морской порт, где день и ночь кипит работа, постоянно расширяющееся промышленное производство – трудно поверить, что все это построено за столь короткий срок. Если обратиться к старинным гравюрам, то можно увидеть, что еще в восьмидесятые годы девятнадцатого века пассажиры с прибывающих кораблей сходили на берег на закорках у чернокожих рабов. А теперь здесь современные причалы, приспособленные для приема крупнейших торговых судов.

Широкая, энергичная натура Порт‑Элизабета сказалась и на его географии. Город растянулся на пять с половиной миль вдоль побережья Алгоа‑Бей. При таких масштабах для всего хватает места. В Порт‑Элизабете много действующих фабрик и еще больше – строящихся. Здесь есть районы, заселенные в основном чернокожими, и отдельно от них – районы для цветного населения. В городе можно видеть и новенькие районы с современной застройкой, и старые пригороды. Парки, зеленые лужайки для гольфа и серебристые песчаные пляжи – все это «Пи‑Э». В городе проживают свыше 135 тысяч человек. Половина из них белые, остальные – черные, цветные и потомки выходцев из Азии. А все началось в 1820 году со скромной высадки горстки переселенцев. Кто они были, эти люди?

 

В те морозные декабрьские дни 1819 года у берегов Темзы стояли трехмачтовые бриги, и со всего города на них стекались люди. Молодые и старые, укутанные в пальто, пледы, шали и просто одеяла, собирались они на пристани, чтобы навсегда покинуть Англию. Все эти люди оказались лишними у себя дома и не могли рассчитывать на лучшее будущее. И тем не менее расставаться с родиной всегда нелегко. Наверняка сердца их в тот миг были переполнены тоской и печалью, и мало кто мог без слез глядеть на медленно удалявшиеся родные берега.

Англия, которую они покидали, была Англией Роберта Оуэна и Уильяма Коббета. Это была страна жестких политиков – Веллингтона, Пиля, Каннинга и других, но и сострадательных филантропов вроде Уилберфорса. В той Англии уже работали паровой двигатель Джеймса Уатта и прядильная машина Харгривза по имени «Дженни»; Джордж Стефенсон ломал голову над конструкцией своих локомотивов, но до «Ракеты» дело еще не дошло. Почту по‑прежнему развозили в блестящих красных каретах, запряженных четверкой лоснящихся лошадей. Это была Англия нового Риджентс‑парка и брайтонского Павильона, страна, где обсуждали Красавчика Браммеля, Гримальди и Марию Вестрис. Англия, в которой доживал свой век несчастный Георг III – слепой и глухой старец, по причине безумия утративший связь с реальным миром.

Прослойка общества под названием «высший свет» была в Англии весьма малочисленной – она насчитывала всего шестьсот человек, и это их великолепные особняки окружали парк. Обслуживали эти дворцы ливрейные лакеи в напудренных париках и плюшевых бриджах. По вечерам ко входу подъезжали роскошные кареты с форейторами на запятках. Всего в Британии проживало почти четырнадцать миллионов человек, но из них лишь полтора миллиона имели право голоса. Власть в стране принадлежала немногим, а все общество было выстроено в виде жесткой иерархической пирамиды.

Это был Лондон ночных кутил и «топтунов» с Боу‑стрит. В этом городе Том, Джерри и Боб – все в цилиндрах и отлично сшитых сюртуках – выходили вечером поразвлечься. Они опрокидывали будки ночных сторожей, посещали кровавые кулачные бои и шлялись по низкопробным питейным заведениям. Их не смущало соседство с уличными шлюхами и ворами‑карманниками – и те, и другие принадлежали одной стране. Это была Англия блестящих салонов и жалких трущоб, привилегированных клубов и воровских притонов.

Старый Лондонский мост со своими средневековыми причалами все еще противостоял течению Темзы, и близ него устраивались ледяные ярмарки; знаменитая тюрьма «Флит» по‑прежнему была забита несостоятельными должниками, однако публичным казням на Тайберне уже положили конец. Лондон того времени активно благоустраивался: на Стрэнде недавно появились газовые фонари, в центре – от Пиккадилли до Риджентс‑парка – возводились новые оштукатуренные особняки, но всего в двух шагах от них стояли перенаселенные трущобы, в чьих подвалах, как и встарь, рассказывали легенды о знаменитых разбойниках прошлого столетия. В Лондоне той эпохи все еще оставалось что‑то от деревни: в нем по‑прежнему держали тысячи коров, и полногрудые молочницы в старомодных юбках по утрам обходили соседские дома с коромыслом на плече.

Лондон – с его контрастом роскоши и нищеты, с причудливым смешением города и деревни – был столицей Англии. А от него во все стороны протянулись дороги, по которым бродили негодующие коббеты. Дороги эти вели в английскую глубинку, к старинным сельским усадьбам и красно‑кирпичным фабричным городкам. В те дни в ручьях еще водилась форель, а в лесах фазаны, но из фабричных труб уже вовсю валил черный дым. Еще были живы старые джентльмены, носившие парики и читавшие в подлиннике Горация и Вергилия. Однако уже появилось поколение новых сквайров, которые исчисляли свой доход не пудами зерна и поголовьем коров, а количеством установленных станков и объемом валовой продукции.

Бок о бок жили две Англии: одна из них – былая Англия старых церквей, особняков и крестьянских ферм, где по‑прежнему за кружечкой эля с восторгом обсуждали стати породистых рысаков; и новая Англия – страна угля, железа и хлопка, чьи обитатели успели не только оторваться от земли и перекочевать в большие города, но и почувствовать недовольство новым положением вещей. Отзвуки их выступлений и скрежет разломанных станков достигли столицы и напомнили английскому парламенту о былых призывах к свободе, равенству и братству, которые гремели по всей Англии двадцать лет назад.

Казалось бы, англичане все сделали правильно: совершили у себя промышленную революцию, разделались с Наполеоном и упрятали смутьяна на остров Святой Елены. Но почему‑то вожделенный золотой век так и не наступил! В чем причина? Где обещанные мир и благоденствие? В 1819 году англичане с удивлением обнаружили, что мир, которого они так долго ждали, оказался пострашнее войны. Фабрики и заводы простаивали. Безработица росла, и наперегонки с ней росли цены. К ветеранам Трафальгарской битвы присоединились ветераны Ватерлоо – они вместе сидели на бордюрных камнях с протянутой рукой. Гармония и равновесие прежней патриархальной жизни оказались безвозвратно утраченными. Да и сами люди кардинальным образом изменились. В нынешних фабричных рабочих, измученных и озлобленных, трудно было узнать сыновей прежних – сытых и благодушных – извозчиков и пастухов.

Стоит ли удивляться, что поколение людей, привыкшее все хвори лечить с помощью пиявок, и в данной ситуации решило прибегнуть к своеобразному кровопусканию? Спасение от всех бед оно усмотрело в эмиграции. За последние шестьдесят лет население страны практически удвоилось. Страна стала слишком маленькой для такого количества англичан. Значит, долой лишних людей! Отправить их в Канаду или на Кап! В результате тысячи британских бедняков, не имевших возможности прокормить самих себя и свои семьи, начали подумывать о том, чтобы сняться с места и искать счастья на чужбине. К ним присоединились и другие – те, кто не смог (или не пожелал) приспособиться к новым веяниям в родной стране.

Переселенцы 1820 года составляли лишь часть широкомасштабной схемы эмиграции, субсидируемой государством. Охваченная послевоенной депрессией Англия страдала от стихийной, неконтролируемой эмиграции. В Соединенные Штаты сбежало такое количество народа (только в 1819 году туда выезжали по двести человек в неделю), что правительство встревожилось. Оно решило таким образом перенаправить поток беженцев, чтобы империя не лишалась своих подданных. Канада и Капская колония казались на тот момент единственно приемлемыми местами. Вопрос обсуждался в парламенте. Сторонники эмиграции на Кап цинично доказывали целесообразность создания нового поселения британских колонистов на восточной границе: оно‑де создаст дополнительную защиту от наседавших племен банту. А не в меру щепетильным гуманистам, вроде депутата Уилберфорса, подкинули приманку в виде «душераздирающих свидетельств» той непомерной жестокости, которую бездушные голландцы проявляют по отношению к местному населению (именно таким образом они заручились поддержкой Уилберфорса, этого честнейшего из англичан, и всей его фракции).

Вслед за тем была проведена мощная агитационная кампания. По всей Британии распространялись памфлеты, в которых Кап изображался страной блестящих возможностей, поистине Землей Обетованной для всех недовольных и обездоленных. Надо отдать должное английской интеллигенции, не все поддались «южноафриканской истерии». В частности, Крукшенк опубликовал пару карикатур, в которых изображал незавидную участь колонистов, заживо пожираемых чернокожими дикарями вкупе с кобрами и боа‑констрикторами! Однако его предостережения уже не могли остудить пыл тысяч энтузиастов.

В министерство по делам колоний поступило такое количество заявок на выезд, что правительство приняло решение выпускать эмигрантов только группами не менее десяти человек в каждой. Каждая группа должна была иметь собственного лидера – так называемого «главу партии», который ведал вопросами финансов, дисциплины и пр. Все выезжавшие обязаны были внести сумму в размере десяти фунтов, которая возвращалась им по прибытии в Южную Африку. Взамен каждому колонисту гарантировалось получение земельного участка в сто акров.

По всей Британии формировались группы, зачастую они превышали заявленный минимум в десять человек. В качестве лидеров выступали крестьяне и фабричные рабочие, бывшие офицеры и недовольные своим положением представители джентри. Многие помещики набирали попутчиков из числа собственных слуг и вассалов, так что фактически выезжали всем домом, организованным по староанглийскому образцу.

Основную часть претендентов составляли, конечно же, лондонцы и жители прочих крупных городов. Однако к ним присоединилось немало сельских ремесленников и батраков. Тот факт, что большинство потенциальных колонистов не имели отношения к сельскому хозяйству, в 1820 году не имел решающего значения: ведь все эти люди были горожанами лишь в первом поколении и пока еще не успели растерять деревенских навыков. Было подано свыше 80 тысяч заявок – именно столько англичан изъявили желание эмигрировать на Кап. Однако разрешение на выезд получили лишь 3487 человек.

Итак, партия переселенцев 1820 года погрузилась на корабли и сквозь декабрьскую непогоду двинулась навстречу новой жизни. Интересно, что отъезд их совпал по времени с фактическим окончанием восемнадцатого столетия. Эхо недавних мятежей и громкие призывы к «радикальным реформам» – те самые звуки, в которых ухо герцога Веллингтона улавливало лишь бой эшафотных барабанов, – на самом деле знаменовали собой незримое рождение новой прослойки, английского среднего класса.

И хотя в тот момент никто еще этого не знал (да и не мог знать), но будущее Англии было уже не просто предопределено, но и отлично спланировано! Ибо в то самое время, когда корабли с переселенцами медленно скользили по водам Темзы, в Кенсингтонском дворце подрастало «замечательно здоровое дитя» – семимесячная девочка по имени Виктория. И были два мальчика – один пятнадцатилетний школьник из Уолтемстоу и другой, десяти лет от роду, в Ливерпуле. Первый мальчик носил экзотическое имя Бенджамина Дизраэли, второго же звали Уильям Юарт Гладстон.

Путешествие протекало не так уж плохо. Правда, в самом начале плавания случилось два неприятных инцидента: сначала один корабль возле Гудвинса сел на мель, но был вовремя оттуда снят; а затем другой налетел на скалы как раз напротив Гринвичского Королевского госпиталя. Появление маленькой флотилии у берегов Кабо‑Верде вызвало переполох: британских переселенцев по ошибке приняли за пиратов и обстреляли. Слава богу, береговая батарея не отличалась особой меткостью – лишь одно ядро угодило в плотницкую каюту и повредило инструменты.

Эмигранты более трех месяцев провели в море. За это время наблюдались вспышки таких распространенных в восемнадцатом веке заболеваний, как оспа, корь и коклюш. Несколько человек умерли, но на смену им народились новые колонисты. На одном корабле плыла небольшая группа ирландцев, которые развлекали своих попутчиков постоянными ссорами и скандалами. На другом судне тоже разгорелся конфликт, но уже на религиозной почве. И стоит ли удивляться, что при таком количестве переселенцев – да еще из страны, которую в последние годы раздирали идеологические разногласия и классовая вражда – время от времени на борту возникали споры и даже драки. Кто‑то делил власть, иные были недовольны своими лидерами и переходили в новые партии.

Однако выдавались и спокойные дни, когда ничто не омрачало счастья будущих колонистов. И было их немало! Наверное, в будущем переселенцы не раз станут вспоминать эти дни как самые счастливые. И то сказать, когда жестокая засуха погубит посевы, или тропический ливень смоет твою хижину, или же когда поутру за околицей обнаружится очередной труп – как не вспомнить безмятежные дни плавания, согретые надеждой на скорое прибытие в Землю Обетованную. Особенно хорошо было во время штиля, когда паруса бессильно опадали и корабли по несколько дней дрейфовали посреди изумрудного моря. Дети играли на палубе, мужчины рыбачили, женщины занимались хозяйственными делами. Можно представить, каким приключением стало это плавание для людей, ни разу в жизни не выезжавших за пределы Лондона. Они до сих пор с удовольствием обсуждали кратковременную стоянку на острове Сантьяго. Выяснилось, что у местных жителей весьма странная шкала ценностей: за старую поношенную куртку они давали двести апельсинов, дюжину кокосов да еще и козу с детенышем в придачу!

Короче, грядущие перспективы рисовались английским переселенцам в самом радужном свете. Однако уже первое столкновение с реальностью вселило в сердца людей оправданные опасения. Все корабли с интервалом в несколько дней или недель заходили в бухту Фалс‑Бей, и вот тут‑то колонисты впервые увидели свою новую родину. Взору их предстала дикая и варварская страна с устрашающими очертаниями горных вершин на горизонте. Пополнив запасы воды и провизии, колонисты продолжили плавание. Путь их лежал на север вдоль восточного побережья Африки. Здесь на берегу бухты Алгоа‑Бей высился холм, которому в будущем предстояло превратиться в город Порт‑Элизабет.

Прибыв сюда, корабли бросили якорь в полумиле от берега, и все путешественники сгрудились на палубе, разглядывая палаточный городок на холме. Там, среди палаток и тяжелых походных повозок расхаживали шотландские горцы из форта, полуобнаженные готтентоты и фермеры‑буры. Чтобы высадиться на берег, путешественникам пришлось дожидаться прилива. Лишь тогда их перевезли на легких шаландах поближе к берегу. Последний участок пути они проделали на крепких спинах горцев или туземцев. Встречать вновь прибывших вышел сэр Руфан Донкин, не так давно овдовевший правитель колонии. Он собрал сколько смог палаток и вообще всячески помогал людям обустраиваться на новом месте. Сэр Руфан был 47‑летним мужчиной, очень добрым и участливым. Он до сих пор оплакивал смерть молодой жены – за два года до того Элизабет Донкин скончалась в Индии от лихорадки.

Многие из переселенцев 1820 года в дальнейшем вписали свои имена в историю Южной Африки. Среди них следует назвать Эйлиффа, Боукера, Дэниэлла, Чейза, Кока, Карри, Годлонтона, Саути, Скэнлана, Шепстоуна и Шоу.

Итак, в первые месяцы 1820 года Южная Африка получила новое – уже третье по счету – вливание доброй европейской крови. Голландцы, ставшие первыми эмигрантами, принесли с собой нетерпимость семнадцатого века и собственные республиканские принципы. Вслед за ними приехали гугеноты, обогатившие Южную Африку религиозным пылом, а также чисто французской живостью и сообразительностью. И вот теперь появились британцы, и поначалу никто не мог разглядеть в этих замаскированных под фермеров людях будущих торговцев и предпринимателей. Однако дело обстояло именно таким образом: основным вкладом англичан стал запас коммерческой энергии и предприимчивости. Но не только. Английские переселенцы привнесли в южноафриканский менталитет особый британский патриотизм. Они, конечно, любили свою новую родину – так, как мужчина обычно любит жену. Но при этом в тайниках своей души сохраняли трепетное чувство к далекой Британии. Чувство это было похоже на привязанность взрослого мужчины к матери – женщине, которая когда‑то дала ему жизнь.

 

 

Пожалуй, самой интересной личностью среди переселенцев 1820 года оказался Томас Прингл – сын фермера из Роксбергершира, ставший впоследствии поэтом, журналистом и писателем. Перенесенная в детстве травма оставила Томаса калекой – он до конца жизни передвигался на костылях. Прингл обладал горячим темпераментом и был в равной степени подвержен как религиозной меланхолии, так и приступам безудержного веселья. Вальтер Скотт, которого Прингл почитал своим кумиром, отзывался о нем как о тщеславном и самоуверенном человеке. Хотя все шотландцы считались великими консерваторами, Прингл оказался поклонником радикальных идей новой эпохи.

На момент эмиграции в Южную Африку Томасу было тридцать лет. Он возглавил группу шотландских переселенцев, в которую вошли его жена, отец и братья – всего десять человек. Принглы поселились в долине реки Бабуинов на ферме, которую назвали Глен‑Линден; это имя она носит и поныне.

Томас Прингл стал первым южноафриканским поэтом. И хотя многие видят в его поэзии явное подражание Вальтеру Скотту, все же стихам Прингла нельзя отказать в красоте и силе, которые почти целиком вдохновлены реалиями Капской жизни. Кроме того, Прингла можно считать основателем национальной прессы, ибо – как это ни странно для колонии, существовавшей с 1652 года – лишь Томасу Принглу удалось добиться разрешения на издание независимого журнала. Однако самой выдающейся, на мой взгляд, работой Томаса Прингла стала книга «Рассказ о пребывании в Южной Африке», в которой он ярко и красочно описал жизнь переселенцев 1820‑го.

Полагаю, лагерь на берегу Алгоа‑Бей представлял собой удивительное зрелище. Бурские фермеры собрались здесь со своими бычьими повозками, чтобы развезти вновь прибывших поселенцев по их участкам. Прингл рассказывал, насколько странным и непривычным казался лондонцам такой способ путешествия – под скрип вагонов, щелканье бичей и дикие выкрики готтентотов. Ниже я привожу одну из его любопытных зарисовок.

 

Буры, – пишет Прингл, – сняли свои длинные ружья (или рурс, как они их называют) с парусиновых навесов вагонов и перенесли в великолепный вечнозеленый кустарник, в тени которого намеревались передохнуть во время привала. Они развели костер и, развязав кожаные мешки, достали провизию. Рацион их в основном состоял из сушеного мяса быка, которое они приправляли изрядным соопье, то бишь глотком, колониального бренди. У каждого из них в вагоне рядом с пороховницей хранился огромный рог со спиртным… Почти все африканские буры очень крупные и высокие мужчины. И вот эти великаны сидели, сохраняя аристократическое уединение, в своем зеленом билде и с самодовольным видом покуривали огромные трубки.

 

Меня чрезвычайно заинтересовало описание буров, которое Прингл дает в своем «Рассказе». И не только благодаря непредвзятой заинтересованности (которая выгодно отличается от заведомой неприязни того же, скажем, Барроу), но еще и потому, что позволяет увидеть, насколько это дружелюбный народ, с какой готовностью буры протягивали руку помощи новичкам‑англичанам. Там же можно найти и еще несколько превосходных портретов преуспевающего патриархального бура – с его стадами и семейными молебнами, на которых присутствуют как чернокожие рабы, так и свободные готтентоты. После прочтения книги Прингла у меня сложилось впечатление о бурах как о нации приграничных воинов, которые – с ружьем в одной руке и Библией в другой – строили элитарное общество в африканской глуши.

Не менее захватывающим выглядит рассказ Прингла о том, как росла и развивалась его собственная маленькая колония. Они пережили все трудности, которые обычно выпадали на долю первопроходцев, – и выматывающие крайности южноафриканского климата, и кровавые стычки с чернокожими туземцами. И мне приятно добавить, что Принглы, в отличие от многих своих соотечественников, сумели в конце концов достичь успеха и благоденствия.

Через два года после приезда Томас Прингл оставил ферму на попечение родственников и уехал в Кейптаун, где занял должность младшего библиотекаря в публичной библиотеке. Он написал письмо домой и пригласил приехать своего старого друга Джеймса Файрберна. Вдвоем они начали выпускать первую газету в Южной Африке. Четыре года спустя Прингл поддался чарам доктора Филипа (а человек этот имел очень большой вес в Колониальном офисе) и вернулся в Лондон. Остаток своей жизни он посвятил борьбе за отмену рабства.

И коли уж мы заговорили о переселенцах 1820‑го, следует отметить, что они очень быстро освоились в Южной Африке и стали искать возможности для свободной торговли. Просто удивительно, насколько быстро вчерашние неудачники (а ведь все они принадлежали к категории «лишних людей»!) сообразили, что если у них и есть какое‑то будущее в этой стране, то связано оно с торговлей. Сохранился весьма любопытный документ под названием «Дневник Гарри Гастингса», автор которого свидетельствует: и года не прошло с тех пор, как англичане появились на Капе, а некоторые из них уже вовсю торговали – причем не только с туземцами, но и с бурами. Сегодня это признание звучит как манифест британской предприимчивости – той самой, которая в конечном итоге привела к процветанию Порт‑Элизабета.

Вот одна страничка из вышеупомянутого «Дневника»:

 

В тот вечер вся наша компания собралась, чтобы послушать рассказ Роберта Трампита о его поездке к голландцам.

– По правде сказать, – начал Боб, – я вообще не понимаю, как там можно что‑то выращивать. Травы нет совсем, однако их овцы и коровы жиреют… Ну так вот. Добравшись до фермы, вы идете прямо к хозяйскому дому и спрашиваете разрешения остановиться на их землях. Как правило, хозяин разрешает. Я не помню случая, чтобы кто‑то отказал. Тогда вы возвращаетесь к своей повозке и начинаете выпрягать быков. Голландцы всегда приходят помочь. Когда с этим покончено, хозяйка присылает вам огромную чашку чая – «чайной воды», как они говорят. Ну а затем уж начинается собственно коммерция. Вы расстилаете большую циновку или ковер и раскладываете на нем свои товары. Все семейство приходит посмотреть, что вы привезли. Тут прежде всего надо побеседовать с хозяином, обсудить цены на скот, овец, коз, мыло и прочее. Члены семьи выбирают понравившиеся товары, а вы называете цену. Затем они забирают покупки, а вы все записываете в специальную бухгалтерскую книгу. В конце вы обычно преподносите какой‑нибудь подарок дочери хозяина или его жене. И только после этого к ковру с товарами допускаются рабы и слуги‑готтентоты. Они тоже, между прочим, покупают чертову прорву вещей. Потому что, как выяснилось, эти чернокожие совсем не нищие – им от голландцев перепадает отличный скот, лошади и козы… Кстати сказать, голландцы очень религиозный народ. Они обязательно молятся на рассвете и по окончании рабочего дня. И не жадины… Всегда бесплатно накормят и напоят. Более того, после того, как вы управитесь с порцией жирной баранины, вам выставляют глубокую тарелку молока, а к нему – хлеба сколько влезет. О хлебе надо сказать отдельно: он у них белый, как снег, и сладкий, что твои орехи. Уверяю вас, голландцы очень хорошие люди, и торговать с ними чистое удовольствие!

 

Как отрадно узнать, что, оказывается, чернокожие рабы и готтентоты были достаточно богаты, чтобы покупать «чертову прорву вещей». Это никак не согласуется с теми страшилками, которые распространяли в Англии более влиятельные наблюдатели, чем бедный Боб Трампит. Вы наверняка помните все эти истории «о жестокости буров по отношению к несчастным, угнетенным жертвам».

Итак, после того, как первоначальные трудности были преодолены, в Капской колонии разразился маленький торговый бум. Казалось, дела шли как нельзя лучше! И внезапно все рухнуло. Это случилось в канун Рождества 1834 года, когда кафры без предупреждения развязали кровавую войну в Олбани. Они хорошо спланировали и организовали нападение на колонистов по всему фронту от горы Винтерберг и до самого моря. Убивали и сжигали все, что попадалось им на пути. Вот тогда‑то переселенцы впервые ощутили горький вкус пограничной войны. В первый, но далеко не в последний раз. И благодарить за это следует извращенные симпатии Колониального ведомства! Как бы там ни было, а переселенцы 1820 года с честью выдержали все испытания и пустили корни на южноафриканской земле. И пусть они не всегда занимались сельским хозяйством – многие осели в городах, – но Южная Африка многим им обязана. Это благодаря их энергии и отваге (их и их потомков) в стране появились свободная пресса, более либеральное правительство и возможность развивать коммерцию.

 

 

Я решил подняться на холм, чтобы взглянуть на Мемориал Донкина. Это оказалась небольшая пирамида из бурого песчаника, установленная рядом с маяком. Медная табличка гласила, что сэр Руфан Донкин воздвиг ее в память о своей жене Элизабет – «самом лучшем человеке на всей земле». Именем этой женщины и назван город.

Элизабет Донкин была старшей дочерью доктора Маркэма, настоятеля Йоркского собора. В возрасте двадцати пяти лет она вышла замуж за 42‑летнего Руфана Донкина, который как раз получил назначение в Мадрас. Они выехали вместе и провели в Индии три счастливейших года. Затем Элизабет внезапно заболела лихорадкой и умерла, оставив на руках у мужа семимесячного сына. Донкин был буквально раздавлен этой потерей. Он велел изъять сердце жены и захоронил его в специальной урне.

Донкин на время оставил службу и уехал на Кап. Он все еще находился в отпуске по болезни, когда в связи с отъездом в Англию лорда Чарльза Сомерсета его попросили временно принять на себя управление колонией. Все южноафриканцы британского происхождения будут вспоминать этого человека с неизменной любовью и благодарностью. Ведь тогда, в далеком 1820 году, именно сэр Руфан оказал неоценимую помощь их предкам. После выхода в отставку Донкин уехал в Лондон и там написал несколько книг, которые ныне хранятся в библиотеке Британского музея. Он стал одним из первых действительных членов Королевского Географического общества. В возрасте пятидесяти девяти лет Донкин повторно женился. Однако вскоре здоровье его стало стремительно ухудшаться. Как ни горько это констатировать, но сэр Руфан решил свести счеты с жизнью и, находясь в Саутгемптоне, совершил самоубийство. На тот момент ему еще не исполнилось и семидесяти. Тело Руфана Донкина похоронили на старом лондонском кладбище Сент‑Панкрас рядом с сердцем его первой жены. В настоящее время на месте кладбища разбит маленький общественный парк, и большая часть захоронений уничтожена. Сесил Родс установил тут гранитное надгробие – в память о своих далеких предках, которые когда‑то обрабатывали землю в этих местах.

Таким образом, город Порт‑Элизабет обязан своим именем женщине, чьи кости лежат в индийской земле, а сердце захоронено в Лондоне; женщине, о которой не известно ничего, кроме того, что ее смерть породила вечную боль в сердце мужа. Маленькая пирамидка, воздвигнутая в ее честь, выглядит не более чем скромным добавлением к той памяти, которая увековечена в названии города. Ибо благодаря этому городу теперь весь мир знает об Элизабет Донкин. Я стоял на вершине холма и смотрел на огромный морской порт, который вырос на месте, где еще вчера (ибо что такое сто двадцать лет в масштабе человеческой истории, как не вчерашний миг!) простирался дикий пустынный берег. Мыслями я постоянно возвращался к горстке англичан, которые прибыли сюда в 1820 году. Именно их появление дало мощный стимул развитию всей Южной Африки. Подумать только, все это – и чудесный город с предместьями, и многочисленные промышленные предприятия, и современный морской порт – создано руками потомков тех самых англичан, которые сошли на берег на спинах чернокожих рабов.

А известно ли вам, что в основе благосостояния Порт‑Элизабета лежит шерсть? Да‑да, та самая шерсть, от которой бурские фермеры пренебрежительно отмахнулись. Через десять лет после высадки английских колонистов кому‑то из них пришла в голову мысль заняться шерстью. Так был реализован шанс, столь неосмотрительно упущенный Капом в предыдущем столетии. Довольно скоро порт‑элизабетинцы начали экспортировать шерсть – к сожалению, не слишком много и не слишком высокого качества. Но лиха беда начало! В Порт‑Элизабет вновь завезли тонкорунных мериносов, и дела пошли на лад. А затем возникла мода на мохер. Отлично, почему бы и нет? Здешние козы дают не слишком хорошую шерсть? Не страшно, раздобудем ангорских коз с длинной шелковистой шерстью.

И пошло‑поехало… Туфли и сапоги, автомашины и цемент, шоколад, пшеница и мукомольное оборудование, химические лаборатории и производство электрических лампочек – Порт‑Элизабет находил все новое применение рабочим рукам.

На окраинах города огромные площади зарезервированы под будущие фабрики и заводы. Я приехал туда с человеком, который, похоже, уже видел их построенными.

– Маринады! – говорил он, махнув рукой в сторону развороченного холма.

– Шины! – восклицал он, указывая на пустырь в несколько акров.

– А здесь – электроприборы! – объявил он, останавливая машину посередине обширной свалки. – Не смейтесь! Я вам говорю со всей определенностью: Порт‑Элизабет станет крупнейшим городом Союза! Ничто не сможет нам помешать! У нас есть все для этого! Рабочие руки! Электричество! Вода! Транспорт!.. Все необходимое!

Он остановился на небольшом пригорке и продолжал вещать:

– Приезжайте через пять лет, и гарантирую: вы не узнаете это место! Мы совершим рывок вперед! И что еще важнее, мы разрешим все наши проблемы!

– Вот это приятная новость! – похвалил я. – Нет ничего лучше, чем разрешенные проблемы. И каким образом вы намереваетесь это сделать?

– Объясню! Возьмем, к примеру, проблему «белых нищих»…

Мой спутник пустился в длинные объяснения. И пока он говорил, я понял, как так получилось, что Порт‑Элизабет вырос и продолжает расти дальше. После этого мы посетили несколько жилых районов для чернокожего и цветного населения. В Южной Африке буквально все – начиная от кактуса и кончая водопроводным краном – отбрасывает черную тень. У белого строителя порой даже три или четыре такие тени; у плотника обычно одна – та, что таскает за ним пилу; у слесаря тоже одна – она носит сундучок с инструментами, и так далее. Крупные и мелкие города, деревни – все имеют свою черную тень, известную под названием «локация». Локации – это места компактного расселения черных, своеобразные лагеря, куда чернокожие работники приходят поесть и отоспаться.

Большая часть таких локаций произвела на меня очень приятное впечатление. На мой взгляд, они делают честь муниципалитету, который проявляет немалую заботу о цветном населении. Власти города тратят значительные средства (причем делают это весьма разумно!) на то, чтобы постепенно избавиться от трущоб и заменить их чистыми и современными лагерями.

Следующим пунктом нашей экскурсионной программы стало посещение обувной фабрики. С первого взгляда она показалась мне малоинтересным местом – точно такие фабрики я видел в нашем английском Нортгемптоне. Однако мастер в белом халате сумел пробудить во мне интерес, поведав поучительную историю. Оказывается, обувь в Порт‑Элизабете производили давно, но это были обычные вельдскуны – башмаки для фермеров, достаточно удобные и прочные, но непрезентабельные на вид. Что касается модельной обуви, ее завозили из Европы. Однако в годы Первой мировой войны поступление импортной обуви прекратилось, и жительницы города забили тревогу. Что предприняли власти Порт‑Элизабета? Они создали собственное производство модельной обуви, обеспечившее Южной Африке полную независимость от европейских поставок. Одним махом они перепрофилировали местные фабрики на производство изящных лайковых туфелек. Завезли из Англии современное оборудование, пригласили квалифицированных специалистов. И вот, пожалуйста, результаты налицо – достаточно окинуть взглядом витрины обувных магазинов.

Мы заглянули в пошивочный цех. Там за швейными машинами сидели исключительно девушки, они изготавливали верх для кожаной обуви. Одно ловкое, рассчитанное движение – и половина работы сделана. Можно переворачивать заготовку и прокладывать новую строчку. Я обратил внимание, что все работницы белые. Однако тут же, за дверью, располагался цех, в котором работали цветные девушки. Вполне очевидно, что стремление к сегрегации в Южной Африки обоюдное. На штамповочных прессах трудились в основном цветные мужчины. Белый мастер, в речи которого ощущался явственный нортгемптонский акцент, преподнес мне юбилейную (миллионную!) пару южноафриканской обуви.

 

 

Большинство жителей Южной Африки почему‑то отрицают наличие змей в стране. Послушать их, так они никогда в жизни не встречали ни единой змеи. Если уж очень настаивать, то можно услышать нечто вроде: «Ну да, вроде бы давным‑давно в саду объявилась африканская гадюка, но “бой” убил ее!» Или же: «Припоминаю, что‑то такое было много лет назад… Как‑то раз Джим чистил сарай и увидел змею. Он забил ее клюшкой». И в то же время достаточно прочесть книгу мистера Ф. У. Фицсимонса «Змеи Южной Африки», чтобы увериться: вся Южная Африка буквально кишит всевозможными ядовитыми рептилиями. Что касается Порт‑Элизабета, здесь у меня не осталось никаких сомнений!

Дело в том, что Порт‑Элизабет известен как официальная резиденция южноафриканских змей, а его «Змеиный парк» славится на весь мир. Нынешний парк открыт в 1936 году. Его построили на месте прежнего заповедника, учрежденного еще в 1906‑м мистером Фицсимонсом в бытность его директором музея.

Я миновал очаровательную перголу и попал в старый запущенный сад. Вглядываясь в кусты, я увидел множество разнообразных змей. Так сказать, выбор на любой вкус: длинные, гибкие (и чрезвычайно активные) змеи, а рядом с ними – толстые и полусонные особи; черные, зеленые и коричневые гады. Некоторые из них безмятежно спали, другие бодрствовали. Несколько змей, подобно морским угрям, плавало в канаве, окружавшей заповедник. В любом случае, змей было такое количество, что лично я бы трижды подумал, прежде чем согласиться на вечернюю прогулку в этом саду!

В то время, как я с тревогой оглядывался по сторонам, мой провожатый – парень из племени басуто, одетый в униформу защитного цвета, а также плотные гетры и перчатки – преспокойно зашел за ограждение и начал прохаживаться среди змей. Некоторые из них поспешно отползали и скрывались в кустах или зарослях невысокого тростника. Однако одна змея, смахивающая на маленькую кобру (позже я узнал, что она называется ошейниковой змеей), раздула свой капюшон и приподнялась примерно на фут от земли. С тонким угрожающим шипением она совершила два молниеносных броска в сторону человека, всякий раз выбрасывая вперед струйку ядовитой слюны.

Мистер Дж. Э. Прингл, нынешний директор заповедника, пояснил, что это типичная манера атаковать для данного вида змей. Ошейниковая змея способна плеваться ядом на расстоянии 4–5 футов, часто при этом метит в глаза жертвы. Чернокожего парня, сопровождавшего меня в прогулке по парку, звали Фредди. А кроме него был еще и более опытный работник по имени Йоханнес.

– Как вы готовите людей для такой работы? – поинтересовался я у директора.

Фредди в это время преспокойно разгуливал по вольеру, время от времени подхватывая змей с земли – так что скоро в руке у него была полная охапка извивающихся гадов. Когда парень обнаружил, что очередной экземпляр уже не помещается в кулак, он перекинул змею себе через шею.

– Это нелегко, – начал рассказывать мистер Прингл. – Сразу после открытия парка мы выбрали одного чернокожего уборщика и провели курс обучения, чтобы он мог обращаться со змеями и демонстрировать их зрителям. Все шло прекрасно, пока однажды его не укусила гадюка. Бедняга так перепугался, что наотрез отказался приближаться к змеям. Тогда другой уборщик по имени Йоханнес вышел вперед и вызвался работать вместо него. С тех прошло уже двадцать шесть лет, и Йоханнес стал самым опытным из наших работников.

– И что, его ни разу не кусали?

– Конечно, кусали, и неоднократно! Свыше двадцати раз его кусали сильно ядовитые змеи. А что касается менее опасных – так и не перечесть. К сожалению, Йоханнес так и не приобрел иммунитета, несмотря на все эти инциденты. Причина в том, что кусали его недостаточно регулярно.

– А Фредди? Как у него дела?

– Фредди появился у нас только в 1945 году, и с тех пор змеи его несколько раз кусали. Обычно на подготовку уходит около девяти месяцев. Дело осложняется тем, что местные жители панически боятся змей, и страх этот можно победить лишь длительной тренировкой. Если змея укусит парня в первые месяцы, то все – считайте, что больше вы его не увидите! Да, это нелегкая работа. И страх, и излишняя самонадеянность здесь в равной степени опасны.

К тому времени Фредди уже был весь увешан гирляндами змей. С живыми кольцами вокруг шеи и темными язычками, трепещущими у него перед лицом, парень напоминал этакую темнолицую Медузу Горгону. Вот он нацелился на какой‑то ценный экземпляр, который попытался скрыться от него в кустах. Чтобы не упустить добычу, Фредди пришлось разжать кулак и выронить одну из уже пойманных змей, лишь тогда он сумел схватить за хвост понравившуюся беглянку.

Меж тем директор заповедника знакомил меня с различными видами змей. Он показал африканскую гадюку – отталкивающего вида змею, которая часто гибнет под колесами, ибо слишком ленива и малоподвижна, чтобы вовремя убраться с дороги. Я был поражен, узнав, что всего за два весенних месяца – март и апрель – самка африканской гадюки производит на свет от тридцати до семидесяти детенышей!

Капская кобра (ее иногда еще называют желтой) – самая распространенная из пяти разновидностей кобр, которые водятся в Южной Африке. Все эти виды представляют немалую опасность, так что опасения местных жителей вполне обоснованны. По словам мистера Прингла, из всех змей чернокожие больше всего боятся кобры (если не считать, конечно, мамбы, которая вообще слывет королевой змей). В отличие от гадюки, чей яд относится к медленно действующим, яд кобры очень быстро всасывается в кровь и способен вызвать смерть в течение двадцати минут.

Еще в Южной Африке водится бумсланг – древесная змея с черными клыками, которая питается ящерицами, хамелеонами, птичьими яйцами и неоперившимися птенцами. Мне говорили, что бумсланг редко кусает людей, однако укус его крайне неприятен. Яд его относится к группе кровяных, то есть воздействует не на нервную систему, а непосредственно на клетки крови. В этом яде содержится какой‑то дополнительный токсин, который вызывает несвертываемость крови у человека. Довольно долго бумсланга вообще не считали ядовитой змеей. Затем в 1914 году произошел несчастный случай: прямо здесь, на территории парка, бумсланг укусил чернокожего мальчика по имени Уильям. А поскольку никто не придал этому особого значения, то ребенок едва не умер.

Достаточно распространены в Южной Африке и так называемые жабьи (или ночные) гадюки. Змеи эти весь день проводят в укрытии и лишь по ночам выползают поохотиться на своих любимых жаб и лягушек. Вот уж не знал, что змеи могут быть столь привередливы в отношении пищи! Если жабьи гадюки питаются только холоднокровными животными, то их сородичи, африканские гадюки, напротив, придерживаются исключительно теплокровной диеты. Есть змеи, которые признают только яйца. И ничего более! Похоже, из всех змей одни лишь кобры всеядные.

В конце экскурсии меня подвели к самым страшным из всех южноафриканских змей – мамбам. Их содержали в большом застекленном ящике. Эти убийцы с гладким лоснящимся телом могут достигать в длину четырнадцати футов. Я узнал, что черная мамба обитает в холмах, а зеленая – она и в самом деле ярко‑зеленая, как молодая весенняя трава – водится в лесу. Мамбы на Капе не встречаются, область их распространения – Наталь и Северный Трансвааль.

– Если случится так, что вы отрежете мамбу от ее убежища, – рассказывал мистер Прингл, – или же неожиданно появитесь у нее на пути, то она, скорее всего, вас атакует.

– А насколько силен ее яд?

– Он вызывает смерть человека в течение десяти минут.

– И что вы делаете, если кого‑нибудь из ваших помощников укусит мамба? – спросил я, поежившись.

– Немедленно ввожу ему иммунную сыворотку. Чем скорее, тем лучше!

К тому времени мой инстинктивный страх перед змеями поутих и уступил место восхищению этими ходячими (вернее, ползучими) химическими лабораториями. Здесь уместно будет привести историю разработки той самой иммунной сыворотки, которую упомянул мой собеседник. Тем более, что это сама по себе захватывающая история. Оказывается, еще в 1894 году французский микробиолог Кальмет из Пастеровского института начал проводить исследования змеиного яда. Его метод заключался в том, что здоровой лошади впрыскивали микродозы яда индийской кобры. Постепенно повышая дозировку, Кальмет добился, чтобы через два года животное приобрело иммунитет к данному виду яда. Затем из крови этой лошади был изготовлен антидот, который успешно прошел все испытания. Правда, полученный препарат оказался узкой направленности – то есть помогал только против яда индийской кобры, а против всех остальных оставался бессилен.

С тех пор лучшие научно‑исследовательские институты мира – в том числе и Южно‑Африканский институт медицинских исследований в Йоханнесбурге – заняты поисками универсального антидота. Выяснилось, что существуют два типа змеиного яда: кровяной, как у африканской гадюки, и нейролептический (примером может служить яд кобры и мамбы). Современный антидот, который помог спасти множество жизней во время войны, изготавливается из смеси обоих типов ядов, а потому он эффективен против укуса практически любой южноафриканской змеи.

В Порт‑Элизабете змеи «выдаиваются», а затем полученный яд отсылают в исследовательский институт Йоханнесбурга. Как мне объяснили, яд у змеи можно брать только раз в две недели, и то лишь в сезон кормления, то есть с ноября по май.

Мне продемонстрировали, как происходит процесс извлечения яда у змеи. Фредди, или кто‑нибудь другой, столь же отважный, левой рукой сжимает гадюку или кобру у основания головы, одновременно придавливая ее тело левой подмышкой. Затем он берет правой рукой широкий сосуд наподобие креманки и подносит ее к носу змеи. Змея кусает край сосуда, и яд по капле стекает внутрь. Чтобы получить нужное количество яда, приходится за один сеанс «доить» до пятидесяти особей. После того, как змею освобождают от яда, ее пасть во избежание случайного заражения промывают специальным дезинфицирующим средством.

– Как видите, сбор змеиного яда – медленный процесс, – рассказывал мистер Прингл. – От каждой змеи за месяц можно получить лишь 1/250 унции высушенного антидота. А яд измеряется в граммах. Во время войны, когда потребность в сырье была большая, мне приходилось выезжать в агитационные рейды. Я брал с собой натренированного туземца и мешок с живыми змеями. Приезжая на какую‑нибудь ферму, мы выпускали своих змей и показывали, как надо их ловить. Кроме того, мы втрое против обычного подняли цены на живых змей. Как результат, люди начали сотнями присылать нам гадюк и кобр!

– Интересно, как реагировали железнодорожники и почтовые работники?

– О, это хороший вопрос! – улыбнулся мистер Прингл. – Большая часть посылок поступала к нам по железной дороге, и тамошнее начальство потребовало, чтобы змей отправляли в надежно закрытых ящиках. Вполне естественное требование, на мой взгляд. Однако что взять с темных, неграмотных фермеров! Они продолжали использовать самую разнообразную упаковку – от коробок до старых жестяных бидонов. Ну и, конечно, время от времени случались неприятные инциденты. Как‑то раз, помню, кобра за время пути принесла потомство. А я говорил вам, что выводок может содержать от тридцати до восьмидесяти детенышей! Короче, эти мелкие гады умудрились выползти из контейнера и забрались в вагон караульной службы. Задолго до того, как поезд прибыл в Порт‑Элизабет, я получил отчаянное послание от начальника станции. Он слезно молил о помощи. Что делать, пришлось мне ехать встречать поезд и вылавливать весь молодняк из вагона. До тех пор, пока я не отрапортовал, что поезд чист, железнодорожные служащие отказывались приближаться к нему!

– Наверное, это было волнующее занятие – вскрывать ваши почтовые отправления?

– Мы занимались этим в специально отведенном помещении. Поскольку никогда заранее не знаешь, что обнаружишь внутри ящика – безобидную ящерицу или голодную мамбу. Прежде всего регистрировали фамилию и адрес отправителя, и только потом уж брались за саму посылку. Мой помощник с первого взгляда понимал, как надо обращаться с ее содержимым.

Гадюки и кобры оценивались по живому весу, а питоны – по длине в футах. Честная цена за питона составляла от одного до трех шиллингов за фут. За взрослую здоровую мамбу мы обычно платили два фунта десять пенсов. Изъятых змей мы помещали в особую яму. Так продолжалось до тех пор, пока не обнаружилось, что один из чернокожих мальчишек завел себе привычку грабить наш питомник. Представляете, этот чертенок – маленький, босоногий! – забирался по ночам в яму, отлавливал какую‑нибудь из змей, а утром преспокойно продавал ее управляющему. Полагаю, за такие подвиги надо бы не наказывать, а выдавать медаль за храбрость! И срочно оформлять на работу в заповедник.

Благодаря мистеру Принглу я узнал много нового о змеях. Так, до своего посещения Змеиного парка я и не подозревал, что у них нет внешних органов слуха. Как выяснилось, змеи не слышат звуков. А, следовательно, все рассказы о заклинателях змей с их дудочками и флейтами – не более чем вымысел. Видят змеи тоже совсем плохо. У них настолько слабое зрение, что они не способны различать неподвижные предметы. Зато змеи снабжены сверхчувствительными языками. Некоторые специалисты утверждают, будто они могут слышать, видеть и ощущать вкус при помощи своих языков. Затем, я был очень удивлен, узнав, что змеи кормятся всего семь месяцев в году – с ноября по май. Остальное время они голодают!

Однако самым поразительным для меня открытием стала чрезвычайная плодовитость змей. Посему мне очень трудно поверить тем южноафриканцам, которые утверждают, будто за всю свою жизнь не видели ни одной змеи! Может, они просто не туда смотрели?

 

 

Распростившись с Порт‑Элизабетом, я направился в Грейамстаун.

Дорогу, по которой я ехал, никто бы не назвал самой прекрасной дорогой в Южной Африке, но и она представляла несомненный интерес. Очертания холмов, невысокий кустарник, группы туземцев на обочине – все это подсказывало, что впереди меня ждет нечто совершенно новое. Нечто такое, чего я еще не видел. Подобно всем местам, некогда служившим ареной кровопролитной борьбы, эта страна чахлого кустарника и неглубоких мутных рек, таких, как Бушмен‑Ривер, до сих пор сохраняла атмосферу опасливой настороженности. Здесь в воздухе по‑прежнему витал запах опасности, столь знакомый мне по шотландской Границе.

По пути из Кейптауна в Порт‑Элизабет я видел сотни цветных жителей Капа, но нигде прежде мне не приходилось встречать зулусов, басуто и коса – представителей тех грозных племен, что вторглись в Южную Африку как захватчики. Однако эта дорога проходила по стране банту, и люди вокруг определенно изменились. Теперь меня окружали не худые желтоватые лица с заостренными чертами, а более широкие и мягкие темные физиономии с характерным выражением детского простодушия, сдобренного изрядной долей юмора. Туземцы были повсюду: ехали по дороге на легких повозках, запряженных осликами; шли пешком по обочине со своими баулами и гитарами на плече; стояли бесформенной, колышущейся массой на автобусных остановках. Повсюду, куда ни кинь взгляд, виднелись эти темнолицые обитатели Южной Африки, будившие мое любопытство и освобождавшие от того смутного чувства неловкости, которое вызывали капские цветные. Однако сколько я ни оглядывался по сторонам, мне не удавалось разглядеть тех картинок, что обычно печатают в рекламных журналах об Африке. Ну, вы наверняка их видели: точеные фигурки африканских девушек с огромными кувшинами на голове и темнокожие Аполлоны в леопардовых шкурах. Очевидно, они еще ждали впереди. Вся эта дорожная публика была одета в самые невообразимые обноски европейского образца. Я порадовался, увидев на голове у одного из мужчин старый добрый котелок. Надо же! Сколько лет он прослужил на родине: на него садились ненароком, его роняли и пинали ногами. А вот, поди ж ты, старичок добрался до Африки и здесь обрел бессмертие (кстати, еще раньше я обратил внимание, какой любовью эти головные уборы пользуются в сельских районах Ирландии).

Когда мне рассказывали о Грейамстауне, то обещали, что он покажется «чрезвычайно английским». И вот я подъезжал к нему в ослепительном сиянии африканского полудня и видел маленький строгий городок – впрочем, не такой уж и маленький – с опущенными шторами на окнах. Мрачноватого вида собор стоял посреди широкой центральной улицы, вдоль которой выстроились элегантные здания банков, офисов и двухэтажных магазинов. Судя по витринам, в этих магазинах можно было купить все, что угодно – от учебника химии до американского холодильника. Все выглядело очень мило, однако не могу сказать, чтобы город показался мне «английским». Скорее уж он напомнил Шотландию. Если бы на улице шел дождь, можно было бы подумать, что я попал в Сент‑Эндрюс.

В гостинице юный чернокожий носильщик в белых парусиновых брюках проворно подхватил мой багаж, который помимо нескольких объемистых саквояжей включал в себя и легкую картонную коробку с чучелом африканской гадюки. Сувенир этот я приобрел в Порт‑Элизабете и вез его домой в подарок ребенку. Итак, парнишка весь обвешался сумками, пакетами и коробками – так, что едва мог сдвинуться с места. Мода эта пошла от парижских портье, и похоже, с тех пор для всех носильщиков стало делом чести нагружаться сверх всякой меры – до тех пор, пока их самих уже не станет видно за кучей багажа, – но обязательно перенести все в один заход! Мой чернокожий носильщик тоже не желал ударить в грязь лицом: он умудрился поднять и разместить на себе все мое имущество. Поверх примостилась коробка с чучелом гадюки – парнишка вынужден был при ходьбе придерживать крышку подбородком.

Поднявшись наверх, он стал осторожно освобождаться от поклажи. Первым делом он, естественно, сгрузил на столик коробку. Крышка при этом сдвинулась, и нашим взглядам предстала огромная свернувшаяся кольцами гадюка. На мгновение мальчишка остолбенел, затем попросту разжал руки и, уронив весь оставшийся багаж на пол, с жутким воплем бросился вниз по лестнице. Мне стало неловко, что я так напугал человека, и я вышел объясниться с ним. Огляделся, но нигде поблизости не обнаружил мальчишки. Затем я увидел его искаженное ужасом лицо – оно маячило на лестничной площадке этажом ниже. Глаза его казались двумя белыми блюдцами, посредине которых плавали черные шарики.

– Неживая! – попробовал я его успокоить. – Мертвая змея!

– Нет, баас, нет! – проревел он. – Очень плохая змея!

Парнишку била крупная дрожь, он мотал головой и одновременно пытался улыбаться. Я сходил в номер и вынес злосчастную змею – дабы доказать ему, что это всего‑навсего чучело. Похоже, это оказалось неудачным решением. Ибо мальчишка одним отчаянным прыжком преодолел лестничный пролет и скрылся из виду. Больше я его не видел.

Я засунул гадюку обратно в коробку и поставил ту от греха подальше на шкаф. Мне подумалось: если весь гостиничный персонал будет подобным образом реагировать на безобидное чучело, мое пребывание в Грейамстауне вряд ли окажется комфортным.

После этого я отправился на прогулку по городу. Грейамстаун совершенно очаровал меня тем ощущением покоя и достоинства, которое он излучал. Он имел наружность маленького, но солидного британского городка начала девятнадцатого века. И хотя в Союзе он известен как «город переселенцев», на самом деле Грейамстаун несколько старше. Он возник за восемь лет до того, как переселенцы 1820 года прибыли в Южную Африку. Своим основанием он обязан полковнику Джону Грэму, который возвел здесь казарму для взвода драгун и тем самым заложил базу для строительства оборонительного поста. Надо отдать должное английским переселенцам: они немало сделали для превращения крохотной пограничной деревушки в нормальный южноафриканский городок. Вся долина и окрестные холмы политы их потом и кровью. Ибо англичане сражались здесь плечом к плечу с британскими солдатами и со своими бурскими соседями, отражая многочисленные набеги племен банту. Если трудно было представить Порт‑Элизабет в виде пустынной полоски дикого пляжа, то еще сложнее оказалось поверить, что всего каких‑нибудь пятьдесят лет назад тихий и уютный Грейамстаун служил ареной пограничных боев.

Сегодня Грейамстаун является одним из крупнейших образовательных центров во всем Союзе. В Университете Родса учится около тысячи студентов. Колледж Святого Андрея – это южноафриканский Итон (или Харроу, если хотите). Пару ему составляет кейптаунский «Бишопс», который можно считать Харроу (ну или соответственно Итоном). Помимо этого, есть еще и колледж Святого Эйдена, учрежденный святыми отцами из «Общества Иисуса».

Временами кажется, будто весь Грейамстаун состоит из образовательных учреждений. Начальные и средние школы, всяческие подготовительные курсы, колледжи, монастыри, епископальные школы, профессиональный колледж, основанный англиканской сестринской общиной Общества Возрождения, колледж Святого Павла (единственный в Южной Африке англиканский богословский колледж) – вот неполный перечень грейамстаунских учебных заведений. Да, чуть не забыл: имеется также художественное училище и технический институт!

В кабинете директора колледжа Святого Эйдена мне показали любопытный документ. Это была телеграмма, отправленная отцом одного из учеников. Дело происходило буквально накануне Второй англо‑бурской войны, и писал человек, намеревавшийся воевать в бурской армии. Вот содержание депеши, отправленной 29 сентября 1899 года из Потчефструма:

«Завтра отбываю на фронт. Телеграфом перевел на Ваше имя двадцать фунтов в качестве квартальной платы за обучение сына. Не дозволяйте ему бросить учебу без моего специального разрешения. Дальнейшую оплату гарантирую. С наилучшими пожеланиями».

– И что случилось с мальчиком?

– Да ничего. На протяжении всей военной кампании он благополучно проучился в школе. По окончании войны отец, как и обещал, погасил задолженность по школьным платежам! Между прочим, мальчик впоследствии занял высокий пост в Вооруженных силах Союза.

Наверное, Южная Африка единственная страна в мире, где вы можете спокойно отправить своего сына учиться к врагам, причем в кредит!

 

 

В одном из грейамстаунских магазинчиков мне удалось приобрести подходящую упаковку для злополучного чучела и наконец‑то вздохнуть спокойно. Облегчив таким образом свою совесть, я решил заняться осмотром местных достопримечательностей.

Начал я с собора Святых Михаила и Георгия. Если вы поклонник английской архитектуры, вам непременно следует посетить этот храм. Обещаю, что визит этот вас порадует, ибо собор построил сэр Гилберт Скотт. Да‑да, тот самый Скотт, который является автором станции Сент‑Панкрас и Мемориала принца Альберта. Кроме того, одному Богу известно, сколько он возвел церквей, пасторатов, особняков и монументов по всей Великобритании. Здешний собор представляет собой типичную готическую церковь, какую можно увидеть в любом крупном приходе Англии. В его звоннице висят восемь отлитых в Лондоне колоколов. Венчает здание изящный тонкий шпиль.

Внутри церкви сумрачно и прохладно. Колонны нефа сделаны из черного бельгийского мрамора. К сожалению, они все испещрены мелкими царапинами – это результат неквалифицированной полировк








Date: 2015-10-22; view: 106; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2018 year. (0.327 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию