Часть первая. БОЙ

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 5Следующая ⇒

"Есть упоение в бою!" - какие красивые и устарелые слова!.. Из разговора, услышанного на войне Орудийный гул опрокинул, смял ночную тишину. Просекая тучи снега, стреском полосуя тьму, мелькали вспышки орудий, под ногами качалась, дрожала,шевелилась растревоженная земля вместе со снегом, с людьми, приникшими к нейгрудью. В тревоге и смятении проходила ночь. Советские войска добивали почти уже задушенную группировку немецкихвойск, командование которой отказалось принять ультиматум о безоговорочнойкапитуляции и сейчас вот вечером, в ночи, сделало последнюю сверхотчаяннуюпопытку вырваться из окружения. Взвод Бориса Костяева вместе с другими взводами, ротами, батальонами,полками с вечера ждал удара противника на прорыв. Машины, танки, кавалерия весь день метались по фронту. В темноте ужевыкатывались на взгорок "катюши", поизорвали телефонную связь. Солдаты,хватаясь за карабины, зверски ругались с эрэсовцами - так называли на фронтеминометчиков с реактивных установок - "катюш". На зачехленных установкахтолсто лежал снег. Сами машины как бы приосели на лапах перед прыжком.Изредка всплывали над передовой ракеты, и тогда видно делалось стволыпушчонок, торчащих из снега, длинные спички пэтээров. Немытой картошкой,бесхозяйственно высыпанной на снег, виделись солдатские головы в касках ишапках, там и сям церковными свечками светились солдатские костерки, новдруг среди полей поднималось круглое пламя, взнимался черный дым - не топодорвался кто на мине, не то загорелся бензовоз либо склад, не то простоплеснули горючим в костерок танкисты или шофера, взбодряя силу огня иторопясь доварить в ведре похлебайку. В полночь во взвод Костяева приволоклась тыловая команда, принесла супуи по сто боевых граммов. В траншеях началось оживление. Тыловая команда, напуганная глухой метельной тишиной, древним светомдиких кострой - казалось, враг, вот он ползет-подбирается,- торопила с едой,чтобы поскорее заполучить термосы и умотать отсюда. Храбро сулились тыловикик утру еще принести еды и, если выгорит, водчонки. Бойцы отпускать тыловиковс передовой не спешили, разжигали в них панику байками о том, как тут многопротивника кругом и как он, нечистый дух, любит и умеет ударять врасплох. Эрэсовцам еды и выпивки не доставили, у них тыловики пешком ходитьразучились, да еще по уброду. Пехота оказалась по такой погоде пробойней.Благодушные пехотинцы дали похлебать супу, отделили курева эрэсовцам."Только по нам не палить!" - ставили условие. Гул боя возникал то справа, то слева, то близко, то далеко. А на этомучастке тихо, тревожно. Безмерное терпение кончалось. У молодых солдатявлялось желание ринуться в кромешную темноту, разрешить неведомое томлениепальбой, боем, истратить накопившуюся злость. Бойцы постарше, натерпевшиесяот войны, стойче переносили холод, секущую метель, неизвестность, надеялись- пронесет и на этот раз. Но в предутренний уже час, в километре, может, вдвух правее взвода Костяева послышалась большая стрельба. Сзади, из снега,ударили полуторасотки-гаубицы, снаряды, шамкая и шипя, полетели надпехотинцами, заставляя утягивать головы в воротники оснеженных мерзлыхшинелей. Стрельба стала разрастаться, густеть, накатываться. Пронзительнейзавыли мины, немазанно скрежетнули эрэсы, озарились окопы грознымивсполохами. Впереди, чуть левее, часто, заполошно тявкала батарея полковыхпушек, рассыпая искры, выбрасывая горящей вехоткой скомканное пламя. Борис вынул пистолет из кобуры, поспешил по окопу, то и делопроваливаясь в снежную кашу. Траншеи хотя и чистили лопатами всю ночь инабросали высокий бруствер из снега, но все равно хода сообщений забиломестами вровень со срезами, да и не различить было этих срезов. - О-о-о-од! Приготовиться! - крикнул Борис, точнее, пытался кричать.Губы у него состылись, и команда получилась невнятная. Помкомвзвода старшинаМохнаков поймал Бориса за полу шинели, уронил рядом с собой, и в это времяэрэсы выхаркнули вместе с пламенем головатые стрелы снарядов, озарив ипарализовав на минуту земную жизнь, кипящее в снегах людское месиво;рассекло и прошило струями трассирующих пуль мерклый ночной покров; мерзлозастучал пулемет, у которого расчетом воевали Карышев и Малышев; ореховойскорлупой посыпали автоматы; отрывисто захлопали винтовки и карабины. Из круговерти снега, из пламени взрывов, из-под клубящихся дымов, изкомьев земли, из охающего, ревущего, с треском рвущего земную и небеснуювысь, где, казалось, не было и не могло уже быть ничего живого, возникла ипокатилась на траншею темная масса из людей. С кашлем, с криком, с визгомхлынула на траншеи эта масса, провалилась, забурлила, заплескалась, смываяразъяренными отчаяньем гибели волнами все сущее вокруг. Оголодалые, деморализованные окружением и стужею, немцы лезли впередбезумно, слепо. Их быстро прикончили штыками и лопатами. Но за первой волнойнакатилась другая, третья. Все перемешалось в ночи: рев, стрельба, матюки,крик раненых, дрожь земли, с визгом откаты пушек, которые били теперь и посвоим, и по немцам, не разбирая - кто где. Да и разобрать уже ничего былонельзя. Борис и старшина держались вместе. Старшина - левша, в сильной левойруке он держал лопатку, в правой - трофейный пистолет. Он не палил кудапопало, не суетился. Он и в снегу, в темноте видел, где ему надо быть. Онпадал, зарывался в сугроб, потом вскакивал, поднимая на себе воз снега,делал короткий бросок, рубил лопатой, стрелял, отбрасывал что-то с пути. - Не психуй! Пропадешь! - кричал он Борису. Дивясь его собранности, этому жестокому и верному расчету, Борис и самстал видеть бой отчетливей, понимать, что взвод его жив, дерется, но каждыйбоец дерется поодиночке, и нужно знать солдатам, что он с ними. - Ребя-а-а-ата-аа-а! Бей! - кричал он, взрыдывая, брызгаясь бешенойвспенившейся слюной. На крик его густо сыпали немцы, чтобы заткнуть ему глотку. Но на путико взводному все время оказывался Мохнаков и оборонял его, оборонял себя,взвод. Пистолет у старшины выбили, или обойма кончилась. Он выхватил ураненого немца автомат, расстрелял патроны и остался с одной лопаткой.Оттоптав место возле траншеи, Мохнаков бросил через себя одного, другоготощего немца, но третий с визгом по-собачьи вцепился в него, и они клубкомпокатились в траншею, где копошились раненые, бросаясь друг на друга, воя отболи и ярости. Ракеты, много ракет взмыло в небо. И в коротком, полощущем светеотрывками, проблесками возникали лоскутья боя, в адовом столпотворении тосближались, то проваливались во тьму, зияющую за огнем, ощеренные лица.Снеговая пороша в свете сделалась черной, пахла порохом, секла лица докрови, забивала дыхание. Огромный человек, шевеля громадной тенью и развевающимся за спинойфакелом, двигался - нет, летел на огненных крыльях к окопу, круша все насвоем пути железным ломом. Сыпались люди с разваленными черепами, торнойтропою по снегу стелилось, плыло за карающей силой мясо, кровь, копоть. - Бей его! Бей! - Борис пятился по траншее, стрелял из пистолета и немог попасть, уперся спиною в стену, перебирал ногами, словно бы во сне, и непонимал, почему не может убежать, почему не повинуются ему ноги. Страшен был тот, горящий, с ломом. Тень его металась, то увеличиваясь,то исчезая, сам он, как выходец из преисподней, то разгорался, то темнел,проваливался в геенну огненную. Он дико выл, оскаливал зубы и чудились нанем густые волосы, лом уже был не ломом, а выдранным с корнем дубьем. Рукидлинные, с когтями... Холодом, мраком, лешачьей древностью веяло от этого чудовища.Полыхающий факел, будто отсвет тех огненных бурь, из которых возниклочудовище, поднялось с четверенек, дошло до наших времен с неизменившимсяобликом пещерного жителя, овеществляя это видение. "Идем в крови и пламени..." - вспомнились вдруг слова из песниМохнакова, и сам он тут как тут объявился, рванул из траншеи, побрел, черпаяваленками снег, сошелся с тем, что горел уже весь, рухнул к его ногам. - Старшина-а-а-а-а! Мохнако-о-ов! - Борис пытался забить новую обойму врукоятку пистолета и выпрыгнуть из траншеи. Но сзади кто-то держал, тянулего за шинель. - Карау-у-у-ул! - тонко вел на последнем издыхании Шкалик, ординарецБориса, самый молодой во взводе боец. Он не отпускал от себя командира,пытался стащить его в снежную норку. Борис отбросил Шкалика и ждал, поднявпистолет, когда вспыхнет ракета. Рука его отвердела, не качалась, и все внем вдруг закостенело, сцепилось в твердый комок, теперь он попадет, твердознал - попадет. Ракета. Другая. Пучком выплеснулись ракеты. Борис увидел старшину. Тоттоптал что-то горящее. Клубок огня катился из-под ног Мохнакова, ошметкиразлетались по сторонам. Погасло. Старшина грузно свалился в траншею. - Живой! Ты живой! - Борис хватал старшину, ощупывал. - Все! Все! Рехнулся фриц! С катушек сошел!..- втыкая лопатку в снег,вытирая ее о землю, задышливо выкрикивал старшина.- Простыня на немвспыхнула... Страсть!.. Черная пороша вертелась над головой, ахали гранаты, сыпалась стрельба,грохотали орудия. Казалось, вся война была сейчас здесь, в этом месте,кипела в растоптанной яме траншеи, исходя удушливым дымом, ревом, визгомосколков, звериным рычанием людей. И вдруг на мгновение все опало, остановилось. Усилился вой метели. - Танки! - разноголосо завопила траншея. Из темноты нанесло удушливой гарью. Танки безглазыми чудовищамивозникли из ночи, скрежетали гусеницами на морозе и тут же буксовали, немеяв глубоком снегу. Снег пузырился, плавился под танками и на танках. Им не было ходу назад, и все, что попадалось на пути, они крушили,перемалывали. Пушки, две уже только, развернувшись, хлестали им вдогон. Свкрадчивым курлыканьем, от которого заходилось сердце, обрушился на танкизалп тяжелых эрэсов, электросварочной вспышкой ослепив поле боя, качнувокоп, оплавляя все, что было в нем: снег, землю, броню, живых и мертвых. Исвои, и чужеземные солдаты попадали влежку, жались друг к другу, заталкивалиголовы в снег, срывая ногти, по-собачьи рыли руками мерзлую землю, старалисьзатискаться поглубже, быть поменьше, утягивали под себя ноги - и все беззвука, молчком, лишь загнанный хрип слышался повсюду. Гул нарастал. Возле тяжелого танка ткнулся, хокнул огнем снаряд гаубицы. Танксодрогнулся, звякнул железом, забегал влево-вправо, качнул орудием, уронилнабалдашник дульного тормоза в снег и, буравя перед собой живойперекатывающийся ворох, ринулся на траншею. От него, уже неуправляемого, впанике рассыпались и чужие солдаты, и русские бойцы. Танк возник,зашевелился безгласной тушей над траншеей, траки лязгнули, повернулись свизгом, бросив на старшину, на Бориса комья грязного снега, обдав их горячимдымом выхлопной трубы. Завалившись одной гусеницей в траншею, буксуя, танкрванулся вдоль нее. Надсаженно, на пределе завывал мотор, рубили, перемалывали мерзлуюземлю и все в нее вкопанные гусеницы. - Да что же это такое? Да что же это такое? - Борис, ломая пальцы,вцарапывался в твердую щель. Старшина тряс его, выдергивал, будто суслика изноры, но лейтенант вырывался, лез занозно в землю. - Гранату! Где граната? Борис перестал биться, лезть куда-то, вспомнил: под шинелью на поясе унего висели две противотанковые гранаты. Он всем раздал с вечера по две исебе взял, да вот забыл про них, а старшина или утерял свои, или использовалуже. Стянув зубами рукавицу, лейтенант сунул руку под шинель - граната напоясе висела уже одна. Он выхватил ее, начал взводить чеку. Мохнаков шарилпо рукаву Бориса, пытался отнять гранату, но взводный отталкивал старшину,полз на коленях, помогая себе локтями, вслед за танком, который пахалтраншею, метр за метром прогрызая землю, нащупывая опору для второйгусеницы. - Постой! Постой, курва! Сейчас! Я тебя... Сейчас! - Взводный бросалсебя за танком, но ноги, ровно бы вывернутые в суставах, не держали его, онпадал, запинаясь о раздавленных людей, и снова полз на коленях, толкалсялоктями. Он утерял рукавицы, наелся земли, но держал гранату, словно рюмку,налитую всклень, боясь расплескать ее, взлаивая, плакал оттого, что не можетнастичь танк. Танк ухнул в глубокую воронку, задергался в судорогах. Борисприподнялся, встал на одно колено и, ровно в чику играя, метнул под сизыйвыхлоп машины гранату. Жахнуло, обдало лейтенанта снегом и пламенем, ударилокомками земли в лицо, забило рот, катануло по траншее, словно зайчонка. Танк дернулся, осел, смолк. Со звоном упала гусеница, распустиласьсолдатской обмоткой. По броне, на которой с шипением таял снег, густозачиркало пулями, еще кто-то фуганул в танк гранату. Остервенело лупили потанку ожившие бронебойщики, высекая синие всплески пламени из брони,досадуя, что танк не загорелся. Возник немец, без каски, черноголовый, вразорванном мундире, с привязанной за шею простыней. С живота строча потанку из автомата, он что-то кричал, подпрыгивал. Патроны в рожке автоматакончились, немец отбросил его и, обдирая кожу, стал колотить голыми кулакамипо цементированной броне. Тут его и подсекло пулей. Ударившись о броню,немец сполз под гусеницу, подергался в снегу, и успокоенно затих. Простыня,надетая вместо маскхалата, метнулась раз-другой на ветру и закрыла безумноелицо солдата. Бой откатился куда-то во тьму, в ночь. Гаубицы переместили огонь;тяжелые эрэсы, содрогаясь, визжа и воя, поливали пламенем уже другие окопы иполя, а те "катюши", что стояли с вечера возле траншей, горели, завязши вснегу. Оставшиеся в живых эрэсовцы смешались с пехотой, бились и погибаливозле своих отстрелявшихся машин. Впереди все тявкала полковая пушчонка, уже одна. Смятая, растерзаннаятраншея пехотинцев вела редкий оружейный огонь, да булькал батальонныйминомет трубою, и вскоре еще две трубы начали бросать мины. Обрадованно,запоздало затрещал ручной пулемет, а станковый замолчал, и бронебойщикивыдохлись. Из окопов то тут, то там выскакивали темные фигуры, от низкосевших плоских касок казавшиеся безголовыми, с криком, плачем бросались вотьму, следом за своими, словно малые дети гнались за мамкой. По ним редко стреляли, и никто их не догонял. Заполыхали в отдалении скирды соломы. Фейерверком выплескивалось в неборазноцветье ракет. И чьи-то жизни ломало, уродовало в отдалении. А здесь, напозиции взвода Костяева, все стихло. Убитых заносило снегом. На догорающихмашинах эрэсовцев трещали и рвались патроны, гранаты; горячие гильзывысыпались из коптящих машин, дымились, шипели в снегу. Подбитый танкостывшей тушей темнел над траншеей, к нему тянулись, ползли раненые, чтобыукрыться от ветра и пуль. Незнакомая девушка с подвешенной на грудисанитарной сумкой делала перевязки. Шапку она обронила и рукавицы тоже, дулана коченеющие руки. Снегом запорошило коротко остриженные волосы девушки. Надо было проверять взвод, готовиться к отражению новой атаки, если онавозникнет, налаживать связь. Старшина успел уже закурить. Он присел на корточки - его любимаярасслабленная поза в минуту забвения и отдыха, смежив глаза, тянул цигарку,изредка, без интереса посматривал на тушу танка, темную, неподвижную, иснова прикрывал глаза, задремывал. - Дай мне! - протянул руку Борис. Старшина окурка взводному не дал, достал сначала рукавицы взводногоиз-за пазухи, потом уж кисет, бумагу, не глядя сунул, и когда взводныйнеумело скрутил сырую цигарку, прикурил, закашлялся, старшина бодровоскликнул: - Ладно ты его! - и кивнул на танк. Борис недоверчиво смотрел на усмиренную машину: такую громадину! Такоймаленькой гранатой! Такой маленький человек! Слышал взводный еще плохо. И ворту у него была земля, на зубах хрустело, грязью забило горло. Он кашлял иотплевывался. В голову ударяло, в глазах возникали радужные круги. - Раненых...- Борис почистил в ухе.- Раненых собирать! Замерзнут. - Давай,- отобрал у него цигарку Мохнаков, бросил ее в снег и притянулза воротник шинели взводного ближе к себе.- Идти надо,- донеслось до Бориса,и он снова стал чистить в ухе, пальцем выковыривая землю. - Что-то... Тут что-то... - Хорошо, цел остался. Кто ж так гранаты бросает! Спина Мохнакова, погоны его были обляпаны грязным снегом. Воротполушубка, наполовину с мясом оторванный, хлопался на ветру. Все качалосьперед Борисом, и этот хлопающий воротник старшины, будто доской, бил поголове, не больно, но оглушительно. Борис на ходу черпал рукой снег, ел его,тоже гарью и порохом засоренный. Живот не остужало, наоборот, больше жгло. Над открытым люком подбитого танка воронкой завинчивало снег. Танкостывал. Позвякивало, трескаясь, железо, больно стреляло в уши. Старшинаувидел девушку-санинструктора без шапки, снял свою и небрежно насунул ей наголову. Девушка даже не взглянула на Мохнакова, лишь на секундуприостановила работу и погрела руки, сунув их под полушубок к груди. Карышев и Малышев, бойцы взвода Бориса Костяева, подтаскивали к танку,в заветрие, раненых. - Живы! - обрадовался Борис. - И вы живы! - тоже радостно отозвался Карышев и потянул воздух носищемтак, что тесемка развязанной шапки влетела в ноздрю. - А пулемет наш разбило,- не то доложил, не то повинился Малышев. Мохнаков влез на танк, столкнул в люк перевесившегося, еще вялогоофицера в черном мундире, распоротом очередями, и тот загремел, будто вбочке. На всякий случай старшина дал в нутро танка очередь из автомата,который успел где-то раздобыть, посветил фонариком и, спрыгнув в снег,сообщил: - Офицерья наглушило! Полна утроба! Ишь как ловко: мужика-солдатавперед, на мясо, господа - под броню...- он наклонился к санинструктору: -Как с пакетами? Та отмахнулась от него. Взводный и старшина откопали провод, двинулисьпо нему, но скоро из снега вытащили оборвыш и добрались до ячейки связистанаугад. Связиста раздавило в ячейке гусеницей. Тут же задавлен немецкийунтер-офицер. В щепки растерт ящичек телефона. Старшина подобрал шапкусвязиста, выбил из нее снег о колено и натянул на голову. Шапка оказаласьмала, она старым коршуньим гнездом громоздилась на верхушке головы старшины. В уцелевшей руке связист зажал алюминиевый штырек. Штырьки такиеупотреблялись немцами для закрепления палаток, нашими телефонистами - какзаземлители. Немцам выдавали кривые связистские ножи, заземлители, кусачки ипрочий набор. Наши все это заменяли руками, зубами и мужицкой смекалкой.Штырьком связист долбил унтера, когда тот прыгнул на него сверху, тут ихобоих и размичкало гусеницей. Четыре танка остались на позиции взвода, вокруг них валялисьполузанесенные снегом трупы. Торчали из свежих суметов руки, ноги, винтовки,термосы, противогазные коробки, разбитые пулеметы, и все еще густо чадилисгоревшие "катюши". - Связь! - громко и хрипло выкрикнул полуглухой лейтенант и вытер носрукавицей, заледенелой на пальце. Старшина и без него знал, что надо делать. Он скликал тех, кто осталсяво взводе, отрядил одного бойца к командиру роты, если не сыщет ротного,велел бежать к комбату. Из подбитого танка добыли бензин, плескали его на снег, жгли, бросая вкостер приклады разбитых винтовок и автоматов, трофейное барахло.Санинструкторша отогрела руки, прибралась. Старшина принес ей меховыеофицерские рукавицы, дал закурить. Перекурив и перемолвившись о чем-то сдевушкой, он полез в танк, пошарил там, освещая его фонариком, и завопил,как из могилы: - Е-е-эсть! Побулькивая алюминиевой флягой, старшина вылез из танка, и все глазаустремились на него. - По глотку раненым! - обрезал Мохнаков.- И... немножко доктору,-подмигнул он санинструкторше, но она никак не ответила на его щедрость ивесь шпанс разделила по раненым, которые лежали на плащ-палатках за танком.Кричал обгорелый водитель "катюши". Крик его стискивал душу, но бойцы делаливид, будто ничего не слышат. Раненный в ногу сержант попросил убрать немца, который оказался подним,- студено от мертвого. Выкатили на верх траншеи окоченелого фашиста.Кричащий его рот был забит снегом. Растолкали на стороны, новытаскивали изтраншеи и другие трупы, соорудили из них бруствер - защиту от ветра и снега,над ранеными натянули козырек из плащ-палаток, прикрепив углы к дуламвинтовок. В работе немного согрелись. Хлопались железно плащ-палатки подветром, стучали зубами раненые; и, то затихая в бессилии, то возносяотчаянный крик до неизвестно куда девшегося неба, мучался водитель. "Ну чтоты, что ты, браток?" - не зная, чем ему помочь, утешали водителя солдаты. Одного за другим посылали бойцов в батальон, никто из них невозвращался. Девушка отозвала Бориса в сторону. Пряча нос в спекшемся отмороза воротнике телогрейки, она стукала валенком о валенок и смотрела напотрепанные рукавицы лейтенанта. Помедлив, он снял рукавицы и, наклонившиськ одному из раненых, натянул их на охотно подставленные руки. - Раненые замерзнут,- сказала девушка и прикрыла распухшими векамиглаза. Лицо ее, губы тоже распухли, багровые щеки ровно бы присыпаныотрубями - потрескалась кожа от ветра, холода и грязи. Уже невнятно, будто засыпая с соской во рту, вхлипывал обожженныйводитель. Борис засунул руки в рукава, виновато потупился. - Где ваш санинструктор? - не открывая глаз, спросила девушка. - Убило. Еще вчера. Водитель смолк. Девушка нехотя расклеила веки. Под ними слоились,затемняя взгляд, недвижные слезы. Борис догадался, что девушка эта издивизиона эрэсовцев, со сгоревших машин. Она, напрягшись, ждала - незакричит ли водитель, и слезы из глаз ее откатились туда, откуда возникли. - Я должна идти.- Девушка поежилась и постояла еще секунду-другую,вслушиваясь. - Нужно идти, - взбадривая себя, прибавила она и сталакарабкаться на бруствер траншеи. - Бойца!.. Я вам дам бойца. - Не надо,- донеслось уже издали.- Мало народу. Вдруг что. Спустя минуту Борис выбрался из траншеи. Срывая с глаз рукавомнастывшее мокро, пытался различить девушку во тьме, но никого и нигде уже небыло видно. Косыми полосами шел снег. Хлопья сделались белей, липучей. Борис решил,что метель скоро кончится: густо повалило - ветру не пробиться. Онвозвратился к танку, постоял, опершись на гусеницу спиной. - Карышев, Малышев, собирайте все в костер! - угрюмо распорядилсялейтенант и тише добавил:- Раздевайте убитых, чтобы накрыть, - показал онвзглядом на раненых,- и рукавицы мне где-нибудь найдите. Старшина! Боевоеохранение как? - Выставил. - К артиллеристам бы сходить. Может, у них связь работает? Старшина нехотя поднялся, затянул туже полушубок и поволокся кпушчонкам, что так стойко сражались ночью. Вернулся скоро. - Одна пушка осталась и четыре человека. Тоже раненые. Снарядов нет.-Мохнаков охлопал снег с воротника полушубка и только сейчас удивленнозаметил, что он оторван.- Прикажете - артиллеристов сюда? - прихватываяворот булавкой, спросил он. Борис кивнул. И те же Малышев и Карышев, которым износу не было,двинулись за старшиной. Раненых артиллеристов перетащили в траншею. Они обрадовались огню илюдям, но командир орудия не ушел с боевой позиции, попросил принести емуснарядов от разбитых пушек. Так, без связи, на слухе и нюхе, продержались до утра. Как привидения,как нежити, появлялись из темноты раздерганными группами заблудившиесянемцы, но, завиден русских, подбитые танки, чадящие машины, укатывалиськуда-то, пропадали навечно в сонно укутывающей все вокруг снежной мути. Утром, уже часов около восьми, перестали ухать сзади гаубицы. Смолклиорудия слева и справа. И впереди унялась пушчонка, звонко ударив последнийраз. Командир орудия или расстрелял поднесенные ему от других орудийснаряды, или умер у своей пушки. Внизу, в пойме речки или в оврагах,догадался Борис, не унимаясь бухали два миномета, с вечера было их таммного; стучали крупнокалиберные пулеметы; далеко куда-то, по неведомым целямначали бить громогласно и весомо орудия большой мощности. Пехота уважительнопримолкла, да и огневые точки переднего края одна за другой стали смущенносвертывать стрельбу; рявкнув на всю округу отлаженным залпом, редкостныеорудия (знатоки уверяли, что в дуло их может запросто влезть человек!),тратящие больше горючего в пути, чем пороху и снарядов в боях, высокомернозамолчали, но издалека долго еще докатывались толчки земли, звякалисолдатские котелки на поясах от содрогания. Но вот совсем пересталовстряхивать воздух и снег. Дрожь под ногами и в ногах унялась. Снег оседал,лепился уже без шараханья, валил обрадованно, сплошно, будто висел надземлей, копился, дожидаясь, когда стихнет и уймется внизу огненная стихия. Тихо стало. Так тихо, что солдаты начали выпрастываться из снега,сдвигать шапки с уха, оглядываться недоверчиво. - Все?! - спросил кто-то. "Все!" - хотел закричать Борис, но долетела далекая дробь пулемета,чуть слышные раскаты взрывов пробурчали летним громом. - Вот вам и все! - буркнул взводный.- Быть на месте! Проверить оружие! - А-а-а-аев!.. А-я-а-аев! Голос приближался. - Ан-ан... Ая-я-аяев... - Вроде вас кличут? - навострил тонкое и уловчивое ухо бывший командирколхозной пожарки, ныне рядовой стрелок Пафнутьев, и заорал, не дожидаясьразрешения: - О-го-го-о-о-о-о! - грелся Пафнутьев криком. И только он кончил орать и прыгать, как из снега возник солдат скарабином, упал возле танка, занесенного снегом уже до борта. Упал наостывшего водителя, пощупал, отодвинулся, вытер с лица мокро. - У-уф! Ищу, ищу! Чего ж не откликаетесь-то? - Ты бы хоть доложился...- заворчал Борис и вытащил руки из карманов. - А я думал, вы меня знаете! Связной ротного,- отряхивая рукавицы,удивился посыльный. - С этого бы и начинал. - Немцев расхлопали, а вы тут сидите и ничего не знаете! - забиваянеловкость, допущенную им, затараторил солдат. - Кончай травить! - осадил его старшина Мохнаков.- Докладывай, с чемпришел, угощай трофейной, коли разжился. - Значит, вас, товарищ лейтенант, вызывают. Ротным вас, видать,назначат. Ротного убило у соседей. - А мы, значит, тут? - сжал синие губы Мохнаков. - А вы, значит, тут,- не удостоил его взглядом связной и протянулкисет: - Во! Наш саморуб-мордоворот! Лучше греет... - Пошел ты со своим саморубом! Меня от него... Ты девку в поле нигде невстречал? - Не-е. А чо, сбегла? - Сбегла, сбегла. Замерзла небось девка.- Мохнаков скользнул по Борисуукоризненным взглядом.- Отпустили одну... Натягивая узкие мазутные рукавицы, должно быть, с покойного водителя,плотнее подпоясываясь, Борис сдавленно проговорил: - Как доберусь до батальона, первым делом пришлю за ранеными.- И,стыдясь скрытой радости оттого, что он уходит отсюда, Борис громче добавил,приподняв плащ-палатку, которой были накрыты раненые: - Держитесь, братцы!Скоро вас увезут. - Ради бога, похлопочи, товарищ лейтенант. Холодно, мочи нет. Борис и Шкалик брели по снегу без пути и дороги, полагаясь на нюхсвязного. Нюх у него оказался никудышным. Они сбились с пути, и, когдапришли в расположение роты, там уже никого не было, кроме сердитого связистас расцарапанным носом. Он сидел, укрывшись плащ-палаткой, точно бедуин впустыне, и громко крыл боевыми словами войну, Гитлера, но пуще всех своегонапарника, который уснул на промежуточной точке,- телефонист посадилбатарейки в аппарате, пытаясь разбудить его зуммером. - Во! Еще лунатики объявились! - с торжеством и злостью заорал связист,не отнимая пальца от осой ноющего зуммера.- Лейтенант Костяев, что ль? - и,получив утвердительный ответ, нажал клапан трубки:- Я сматываюсь! Доложиротному. Код? Пошел ты со своим кодом. Я околел до смерти...- продолжаялаяться, связист отключал аппарат и все повторял: - Ну, я ему дам! Ну, я емудам! - вынул из-под зада котелок, на котором он сидел, охнул, поковылял поснегу отсиженными ногами.- За мной! - махнул он. Резво треща катушкой,связист сматывал провод, озверело пер вперед, на промежуточную, чтобынасладиться местью; если напарник не замерз, пнуть его как следует. Командир роты разместился за речкой, на окраине хутора, в бане. Банясложена по-черному, с каменкой,- совсем уж редкость на Украине. Родом изсемиреченских казаков, однокашник Бориса по полковой школе, комроты Филькин,фамилия которого была притчей во языцех и не соответствовала его боевомухарактеру, приветливо, даже чересчур приветливо встретил взводного. - Здесь русский дух! - весело гаркнул он.- Здесь баней пахнет!Помоемся, Боря, попаримся!..- был он сильно возбужден боевыми успехами,может, хватил уже маленько горячительного, любил он это дело. - Во, война, Боря! Не война, а хреновина одна. Немцев сдалось - тучи.Прямо тучи. А у нас? - прищелкнул он пальцем.- Вторая рота почти без потерь:человек пятнадцать, да и те блудят небось либо дрыхнут у хохлуш, окаянные.Ротного нет, а за славянами глаз да глаз нужен... - А нас попарили! Половина взвода смята. Раненых надо вывозить. - Да-а? А я думал, вас миновало. В стороне были... Но отбился же,-хлопнул Филькин по плечу Бориса и приложился к глиняному жбану с горлышком.У него перебило дух. Он покрутил восторженно головой.- Во напиток! Стенолаз!Тебе не дам, хоть ты и замерз. Раненых выносить будем, обоз не знаю где, аты, Боря, на время пойдешь вместо... Знаю, знаю, что обожаешь свой взвод.Скромный, знаю. Но надо. Вот гляди сюда! - Филькин раскрыл планшетку и началтыкать в карту пальцем. С отмороженного брюшка пальца сходила кожа, и кончикего был красненький и круглый, что редиска.- Значит, так: хутор нашимизанят, но за хутором, в оврагах и на поле, между хуторами и селом,- большоескопление противника. Предстоит добивать. Без техники немец, почти безбоеприпасов, полудохлый, а черт его знает! Отчаялись. Значит, пусть Мохнаковснимает взвод, а сам крой выбирать место для воинства. Я подтяну туда все,что осталось от моей роты. Действуй! Береги солдат, Боря! До Берлина ещедалеко!.. - Раненых убери! Врача пошли. Самогонку отдай,- показал Борис на жбан сгорлышком. - Ладно, ладно,- отмахнулся комроты.- Возьму раненых, возьму,- и началзвонить куда-то по телефону. Борис решительно забрал посудину с самогонкойи, неловко прижимая ее к груди, вышел из бани. Отыскав Шкалика, он передал ему посудину и приказал быстро идти завзводом. - Возле раненых оставьте кого-нибудь, костер жгите,- наказывал он,- дане заблудись. Шкалик засунул в мешок посудину, надел винтовку за спину, взмахнулрукавицей у виска и нехотя побрел через огороды. Занималось утро, но, может, сделалось светлее оттого, что утихламетель. Хутор занесен снегом по самые трубы. Возле домов стояли с открытымилюками немецкие танки, бронетранспортеры. Иные дымились еще. Болотнойлягушкой расшеперилась на дороге легковая машина, из нее расплывалосьбагрово-грязное пятно. Снег был черен от копоти. Всюду воронки, комья земли,раскиданные взрывами. Даже на крыши набросана земля. Плетни везде свалены;немногие хаты и сараи сворочены танками, побиты снарядами. Воронье чернымилохмами возникало и кружилось над оврагами, молчаливое, сосредоточенное. Воинская команда в заношенном обмундировании, напевая, будто на сплаве,сталкивала машины с дороги, расчищая путь технике. Горел костерок возлехаты, возле него грелись пожилые солдаты из тыловой трофейной команды. Ипленные тут же у огня сидели, несмело тянули руки к теплу. На дороге,ведущей к хутору, темной ломаной лентой стояли танки, машины, возле нихпрыгали, толкались экипажи. Хвост колонны терялся в еще не осевшей снежноймути. Взвод прибыл в хутор быстро. Солдаты потянулись к огонькам, к хатам.Отвечая на немой вопрос Бориса, старшина живо доложил: - Девка-то, санинструкторша-то, трофейной повозки где-то надыбала,раненых всех увезла. Эрэсовцы - не пехота - народ союзный. - Ладно. Хорошо. Ели? - Чо? Снег? - Ладно. Хорошо. Скоро тылы подтянутся. Согревшиеся в быстром марше солдаты уже смекали насчет еды. Вариликартошку в касках, хрумкали трофейные галеты, иные и разговелись маленько.Заглядывали в баню, принюхивались. Но пришел Филькин и прогнал всех, Борисудал нагоняй ни за что ни про что. Впрочем, тут же выяснилось, отчего онвдруг озверел. - За баней был? - спросил он. - Нет. - Сходи. За давно не топленной, но все же угарно пахнущей баней, при видекоторой сразу зачесалось тело, возле картофельной ямы, покрытой шалашиком избудылья, лежали убитые старик и старуха. Они спешили из дому к яме, где, повсем видам, спасались уже не раз сперва от немецких, затем от советскихобстрелов и просиживали подолгу, потому что старуха прихватила с собоймочальную сумку с едой и клубком толсто напряденной пестрой шерсти. Залпвчерашней артподготовки прижал их за баней - тут их и убило. Они лежали, прикрывая друг друга. Старуха спрятала лицо под мышкустарику. И мертвых, било их осколками, посекло одежонку, выдрало серую ватуиз латаных телогреек, в которые оба они были одеты. Артподготовка длиласьчаса полтора, и Борис, еще издали глядя на густое кипение взрывов, подумал:"Не дай бог попасть под этакое столпотворение..." Из мочальной сумки выкатился клубок, вытащив резинку начатого носка соспицами из ржавой проволоки. Носки из пестрой шерсти на старухе, и эти онаначала, должно быть, для старика. Обута старуха в калоши, подвязанныеверевочками, старик - в неровно обрезанные опорки от немецких сапог. Борисподумал: старик обрезал их потому, что взъемы у немецких сапог низки исапоги не налезали на его большие ноги. Но потом догадался: старик, срезаялоскутья с голенищ, чинил низы сапог и постепенно добрался до взъема. - Не могу... Не могу видеть убитых стариков и детей,- тихо уронилподошедший Филькин.- Солдату вроде бы как положено, а перед детьми истариками... Угрюмо смотрели военные на старика и старуху, наверное, жившихпо-всякому: и в ругани, и в житейских дрязгах, но обнявшихся преданно всмертный час. Бойцы от хуторян узнали, что старики эти приехали сюда с Поволжья вголодный год. Они пасли колхозный табун. Пастух и пастушка. - В сумке лепехи из мерзлых картошек,- объявил связной комроты, отнявшисумку из мертвых рук старухи, и начал наматывать нитки на клубок. Смотал,остановился, не зная, куда девать сумку. Филькин длинно вздохнул, поискал глазами лопату и стал копать могилу.Борис тоже взял лопату. Но подошли бойцы, больше всего не любящие копатьземлю, возненавидевшие за войну эту работу, отобрали лопаты у командиров. Щель вырыли быстро. Попробовали разнять руки пастуха и пастушки, да немогли и решили - так тому и быть. Положили их головами на восход, закрылигорестные, потухшие лица: старухино - ее же полушалком, с реденькимивисюльками кисточек, старика - ссохшейся, как слива, кожаной шапчонкой.Связной бросил сумку с едой в щель, и принялся кидать лопатой землю. Зарыли безвестных стариков, прихлопали лопатами бугорок, кто-то изсолдат сказал, что могила весной просядет - земля-то мерзла со снегом, итогда селяне, может быть, перехоронят старика со старухой. Пожилойдолговязый боец Ланцов прочел над могилой складную, тихую молитву: "Божеправый духов, и всякия плоти, смерть поправый и диавола упразднивший, иживот миру твоему дарованный, сам, Господи, упокой душу раба твоего... рабовтвоих",- поправился Ланцов. Солдаты притихли, все кругом притихло, отчего-то побледнел, подобралсястаршина Мохнаков. Случайно и огород забредший славянин с длинной винтовкойна спине начал было любопытствовать: "А чо тут?" - но старшина так на негозашипел и такой черный кулак поднес ему, что тот сразу смолк и скороупятился за ограду.

⇐ Предыдущая 1 234 5 Следующая ⇒

Date: 2015-09-22; view: 482; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2026 year. (0.242 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию