Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






Осень 1985 5 page





– Да, – произнес он, скромно уставившись в пол, по-прежнему пытаясь что-то стряхнуть с ботинка.

Неожиданно я подумал, не католик ли он. Настроение сразу поднялось: парни католики обычно готовы на все.

– Мне тоже жаль.

– Ты ждал? – спросил я его.

– Ждал? Да, наверно, – растерянно согласился он. – Ждал.

– Мне серьезно очень неудобно, – сказал я.

– Да забудь об этом. Все нормально, как-нибудь в другой раз, – сказал он.

Из-за того что просрал это свидание, я чувствовал себя совсем дерьмово, меня всколыхнула волна сочувствия (или желания: эти два понятия были взаимозаменяемы), и я произнес:

– За мной не заржавеет.

– Не стоит, – сказал он, хотя было видно, что ему этого не хотелось говорить.

– Я знаю, что не стоит, но мне хочется. Я действительно настаиваю.

Он опустил глаза и сказал, что ему надо в уборную, а я ответил, что подожду его.

Я думал, переспим ли мы сегодня вечером, но потом попытался избавиться от этой мысли и после этого понял, что лучше оставаться в своем уме. Через какое-то время на вечеринку подтянулась четверка роскошных парней из Дартмута. Когда я вернулся к бочке налить стакан пива для Шона (чем бы это ни кончилось, я собирался его напоить), они все сгрудились вокруг Шона и завели с ним разговор. Почувствовав ревность, я поспешил обратно. Когда я вручил ему пиво жестом почти покровительственным, к нему подошел самый смазливый, тот самый, который танцевал с председателем студенческого комитета (леди Вагина – кажется, так называл ее Раймонд). Парни из Дартмута думали, что у нас ежегодное мероприятие «Приоденься и присунь», и порядком расстроились, что прикатились аж из Ганновера, чтобы попасть в Кэмден на репетицию Хеллоуина. Они говорили об этом с саркастической улыбочкой, и мне показалось, что прозвучало это недобро. Я спросил их:

– Не слишком ли далеко добираться?

– Да на самом деле не так и далеко, – сказал блондин.

– Ну и что же в свете происходит? – спросил я со смехом.

– Все круто, – ответил парень с зачатками двойного подбородка.

– Та же тема, – сказал другой.



– Да вы, парни, в самом деле у черта на рогах, – произнес блондин; они все наблюдали за танцполом, качая головами.

– Типа того, – сказал я.

Потом Шон отпустил грубую шуточку, которой я не расслышал. Тут до меня дошло, что Шон ревнует из-за того, что я разговариваю с ними, и я сразу же прекратил. Но было слишком поздно. Он настолько меня приревновал, что попросту их отшил – сказал, что у нас тут вечеринка в стиле «заебись», мол, им надо лишь нагнуться – и все будет.

Я надеялся, что не слишком перегибаю палку, но его слова прозвучали очень эротично, хотя я и не подал виду. Я боялся, что парни из Дартмута навешают ему (мне, на самом-то деле), но они попросту исчезли, широко разинув рты от подозрений, подтвержденных бравыми действиями Шона. Через какое-то время, когда дело близилось к полуночи, я спросил его, не хочет ли он отправиться ко мне в комнату. Я попросил Раймонда остановиться у супермаркета «Прайс-чоппер» на обратном пути из больницы, чтобы купить упаковку пива специально для этого случая. Но я даже не был уверен, что до пива дойдет дело, потому что к этому времени он уже и так порядочно выпил. Сначала я убедился, что он настроен, спросив, не хочет ли он сначала сходить к себе.

– Можно было бы, – ответил он. – Моего соседа частенько нету.

Он растягивал слова. Он заехал по чьему-то стакану, не заметив.

– У тебя есть чего-нибудь выпить? – спросил я, рассмеявшись.

– Есть ли у меня выпить? – переспросил он сам себя. – У меня?

– Есть? – спросил я.

– Ничего… нет, – сказал он, тоже начав смеяться.

– Пошли ко мне, – сказал я. – У меня есть пиво.

Мы вышли из Бута, прошли мимо парней из Дартмута. Кто-то прилепил им на спины бумажки с большими буквами «ЖОПА». Мы направились в Уэллинг.

– Ты католик? – спросил я.

Мы порядочно прошли, прежде чем он ответил в конце концов:

– Я не помню.

 

Лорен

 

Не знаю, почему я сплю с Франклином. Может, потому, что он нравится Джуди, или она просто так спит с ним время от времени. Может, потому, что он высокий, у него каштановые волосы и он напоминает мне Виктора. Или же потому, что мы на воскресной вечеринке, тут темно и скукотища, но что я вообще делаю в Буте? Хотела бы знать объяснение. Может, потому, что Джуди отправилась в кино в Манчестер. Может, потому, что после поэтического класса я попросила парня из Лос-Анджелеса встретиться со мной в Бевередж-центре поужинать, а он не пришел, и потом, когда я встретила его в Буте, он сказал мне, что думал, я имела в вицу Беверли-центр. Не знаю. Может, потому, что Франклин… попросту здесь. Но он не единственный вариант. Еще есть симпатяга француз, который подходит ко мне и говорит, что он в меня влюблен. Кроме того, он напоминает мне о том, что, может, мне стоит отправиться в Европу, просто разыскать Виктора и привезти его обратно домой. Ну и что бы это изменило? С Франклином есть о чем поговорить, но не слишком. Симпатичные, но невероятные дуболомы из Дартмута заваливаются на вечеринку («А откуда ты знаешь, что они из Дартмута?» – спрашивает Франклин. «Они в зеленом», – поясняю я. Впечатленный Франклин кивает и спрашивает, а у нашего колледжа какой цвет. «С этим просто, – думаю я. – Черный»), и я надеюсь (но не сильно), что вернется Джуди и мне не придется заканчивать этим дело. Мы танцуем под пару хитов. Он платит за выпивку, которую мне приносит. Он очень красивый, когда потеет. О чем я вообще говорю? Это же хахаль Джуди. Но потом я наезжаю на него: ну что за придурок, изменять Джуди таким образом. Но я пьянею и слишком устала спорить и падаю в его объятия, и он даже не совсем понимает, как со мной поступать. Я решаю все это повесить на него. Мы возвращаемся к нему в комнату.



Как же все легко. Узнает ли Джуди когда-нибудь? А ей вообще не пофиг ли? Разве не его сосед нравится в свою очередь ей? Майкл? Да, правильно. Я смотрю на сторону Майкла: папоротник, картина Дэвида Хокни, постер с Михаилом Барышниковым. Точно не для тебя, Джуди. Забудь о нем. Это напоминает мне о мальчике, в которого я была влюблена в прошлом семестре и часть прошлого лета. Д. В. Время до Виктора. И может, вот поэтому я и сплю с парнем Джуди. Но ей следовало бы быть здесь, чтоб остановить его. И наверное, то, как он ласкает мою шею, – это слишком жестковато и до боли знакомо. И еще до того, как он вошел в меня, я уже знаю, что больше никогда не буду с ним спать. И наверное, Франклин напоминает мне моего затерявшегося бойфренда, ведь он хороший, а может, и плохой, и теперь мы в кровати, точнее – на кровати.

– А как же Джуди? – спрашиваю я, придвигаясь к нему и чувствуя бугорки на его плечах.

– Она в Манчестере. – У него сильные пальцы. Каков вопрос – таков ответ.

 

Пол

 

Я впарил ему историю про лучшего друга, который умер. Это казалось более уместным, чем рассказывать про подругу, слегшую с раком, или любимую тетю, которая покончила с собой после того, как скончался ее любимый дядя, – в обоих рассказах было чересчур много мелодрамы. Я рассказал ему про «Тима», который погиб в «автокатастрофе неподалеку от Конкорда», его убил «пьяный работник с бензоколонки». Я рассказал ему эту историю после того, как мы допили первое пиво, когда я был достаточно пьян. Он сказал:

– Вот так-так, соболезную.

Я сидел, опустив голову, и подрагивал от волнения.

– Это такой ужас, – произнес я.

Он согласился и извинился, что выйдет на минуту в туалет.

Я выпрямил спину, посмотрелся в зеркало и достал сигарету из его пачки «Парламента» со стола. Затем сел обратно на кровать в уместно-непринужденной позе и включил радио. Ничего интересного не передавали, так что я включил кассету. Вернувшись, он спросил, не хочу ли я с ним курнуть травы. Я отказался, но если ему хочется курнуть, я не против. Он сел в кресло рядом с кроватью. Я сидел на краю кровати. Наши колени соприкоснулись.

– Где ты лето провел? – спросил я.

– А, прошлое? – спросил он, прикуривая трубочку от едва горевшей зажигалки.

– Да.

– В Берлине.

– Серьезно? – Я растрогался. Он был в Европе.

– Да. Ничего особенного, – сказал он, ища другую зажигалку.

– А с клубами как? – спросил я, засовывая руку в карман. Я протянул ему спички.

– Думаю, порядок. – Он засмеялся, затягиваясь трубочкой. – С клубами?

– Да? Ты говоришь по-немецки? – спросил я.

– По-немецки? Нет, – ответил он со смехом. Глаза были очень красными. Он снял куртку.

– Не говоришь?

– Нет, а зачем?

– Ну, я просто посчитал, что потому как ты провел лето в Берлине, я подумал… – Я осекся и улыбнулся.

– Нет, в Берлине в Нью-Гэмпшире.

Он изучал свою трубочку; понюхал ее, потом снова набил ее травой. Пахла трубочка неприятно.

– Здесь есть Берлин? – спросил я.

– Есть, конечно, – ответил он.

Я наблюдал, как он снова забил трубочку, затянулся и передал ее мне. Я повертел головой и показал на «Беке» в руке. Он улыбнулся, почесал руку и выдул густое облако дыма. Была включена только настольная лампа, в комнате было темно, и, заполняясь дымом, она как будто погружалась в туман. Я наблюдал за тем, как он все чаще наполняет трубочку, а пальцы деликатно перебирают траву, которая напоминала мне высохший мох. (Он заверил меня, что это «первоклассная дурь».) И тогда до меня дошло, что Шон мне понравился, потому что выглядел так неряшливо. Потому что он парень как все, который не помнит, католик он или нет. Все это затронуло во мне нечто существенное, только что именно – неизвестно. Я достал еще одну сигарету «Парламент» и попросил его присесть на кровать.

– Мне нужно в туалет сначала. – Он робко улыбнулся и ушел.

Я снял куртку и поставил кассету в магнитофон. Потом решил снять обувь. Снова посмотрелся в зеркало и провел рукой по волосам. Откупорил еще одно пиво, хотя мне не было нужно. Он вернулся через пять минут. «Что он там делал?» – подумал я.

– Чего так долго? – спросил я.

Он остановился, закрыл дверь и облокотился на нее для равновесия.

– Нужно было сделать телефонный звонок. – Он начал смеяться.

– Кому? – спросил я с улыбкой.

– Джерри, – сказал он.

– Какому Джерри? – спросил я.

– Джерри Гарсии, – произнес он, по-прежнему улыбаясь.

– Кто такой Джерри Гарсия? – спросил я. Его сосед? – Он в Буте живет?

Он ничего не сказал и прекратил улыбаться. Это его любовник? Кто?

– Я просто мозг тебе ебу, – произнес он, на самом деле прошептал.

Наступила долгая тишина. Я пил пиво. Мы слушали музыку. У меня началась дрожь. В конце концов я выговорил:

– Не ожидал, что ты придешь.

– Я тоже, – ответил он в растерянности, пожав плечами.

– Иди сюда, – потянулся я к нему.

Он посмотрел вниз. Потрогал свою шею сзади.

– Иди сюда, – сказал я, хлопая по кровати.

– Э, давай немного поговорим. Что тебе поставили на вступительных?

Он так нервничал и робел, и мне не нравилось чувствовать себя провокатором.

– Иди сюда, – настаивал я.

Он начал медленно придвигаться к кровати.

– Э, – начал он нервно, – что ты думаешь о… ядерном оружии? Ядерной войне?

– Сюда. – Я подвинулся, чтобы было больше места, но не слишком много.

На кассете звучало что-то романтическое. Не помню, что именно, может, Echo the Bunny ten или «Save а Ргауег»[9], но музыка была возбуждающей, медленной и подходящей. Он присел рядом со мной. Я посмотрел на него и сказал:

– Ты такой же. Ты такой же, как я, да? Меня по-прежнему трясло. Его тоже. У меня дрожал голос. Он ничего не сказал.

– Ты такой же, – снова повторил я.

И это уже был не вопрос. Я придвинулся ближе. От него пахло ганджей и пивом, а глаза были влажными и налитыми кровью. Он посмотрел на свой ботинок, повернулся ко мне и снова опустил взгляд. Наши лица почти касались, и тогда я поцеловал уголок его рта и отодвинулся, ожидая его реакции. Он все так же глядел на свои ботинки. Я дотронулся до его ноги. Он тяжело дышал. Мы встретились взглядом секунд на пять. Казалось, что музыка заиграла громче. У меня горело лицо. Я подвинул руку выше. Он слегка раздвинул ноги и осмелился посмотреть на меня. Я снова поцеловал его. Он закрыл глаза.

– Не делай вид, что ничего не происходит, – сказал я ему.

Я двигал рукой по его штанам, то ли на колене, то ли на бедре, то ли рядом с его промежностью. Я медленно приник к нему.

– Иди сюда, – сказал я.

Я попытался снова его поцеловать. Он отодвинулся. Я придвинулся поближе. Он немного приблизил ко мне голову, глядя в пол. А потом поцеловал меня в губы. Он остановился, вздохнул, затем поцеловал меня еще сильнее. Потом мы оба откинулись навзничь на кровать, он немного меня придавил. Мы продолжали целоваться. Я слышал, как в туалете забурлила вода, как по коридору прошлепали шаги. Я осторожно приподнял ногу, а потом дотянулся и расстегнул его джинсы, затем сунул руку под его футболку. У него было худое и крепкое тело, и он двигался на мне. Его штаны и трусы были стянуты до половины, мои тоже, мы терлись друг о друга, наши руки останавливались время от времени, руки, на которые мы сплевывали и облизывали. Пружины матраса ритмично скрипели в такт нашим телам в темноте. Я целовал его волосы, его макушку. Пружины и наши тяжелые вздохи были единственными звуками в комнате, когда закончилась кассета. Мы кончили вместе или почти вместе и долгое время так и лежали, почти неподвижно.

 

Шон

 

Иду в комнату к Дентону. Пьем холодное пиво, курим шмаль и болтаем, но меня выбешивает история про смерть друга, то, что он поставил Duron Duran и пялится на меня, как извращенец, так что мы разговариваем еще какое-то время, и я набираюсь. Потом ухожу и слоняюсь по кампусу. В Строуксе осталась бочка с пивом, потому что вечеринка в Буте умерла. Разглядываю граффити в сортире, где говорится обо мне, и пытаюсь вспомнить, правда ли это. В коридоре парень из Эл-Эй в шортах, солнечных очках и футболке «Поло». Когда я прохожу мимо него, он без улыбки просто произносит: – Здорово, чувак.

Меня подзывает девчонка, которой я уже присовывал, у нее короткая стрижка шипами, сильно накрашенные черным глаза, а в руках змея по кличке Брайан Ино. Она стоит, облокотившись на гелевый светильник, и мы говорим о ее змее. К нам подходят ее друзья, все на экстази, но у них ничего не осталось. Я слишком убрался, чтобы жаловаться. Гетч тоже там, укуренный в умат, говорит мне, что дети, которые умирают в колыбели, – самые умные, потому что интуитивно чувствуют, какая жизнь ужасная штука, и делают свой выбор. Я спрашиваю, откуда у него такие познания. Музыка орет, и я не разбираю, что он говорит, это, мол, по Фрейду или от Тони. Я ухожу, брожу по кампусу, ищу сигареты, ищу Дейдре, Кэндис и даже Сьюзен. Потом я в комнате у Марка, но он съехал с концами, ушел в историю, испарился.

 

Лорен

 

Лежу в кровати. В комнате Франклина. Он спит. Дурацкая затея. В любой момент могла войти Джуди. Надо уйти до того, как вернется его пидороватый сосед, и я не могу перестать думать о тебе, Виктор. Дорогой, дорогой мой Виктор. Сегодня вечером меня обнимают чужие руки. Я вспоминаю ночь в прошлом семестре. Это была среда, ты был у себя в комнате, писал бестолковую работу по бестолковому предмету, и мне было жаль, что из-за меня ты задерживался с написанием эссе. О Виктор, жизнь – странная штука. Я печатала в твоей комнате и в стольких словах делала ошибки, но мне не хотелось отрывать тебя или надоедать с исправлениями ошибок друг у друга. Боже ты мой. Как глубокомысленно звучит! Будто жизнь есть орфографическая ошибка: мы постоянно пишем и переписываем друг с друга. Ты здесь такой же, как в Европе? Интересно. Прошлым летом ты сказал мне, что будешь таким же. Меня бы ужасно расстроило, если б это оказалось не так; если бы я была с тобой, а ты – где-нибудь на другой планете. В этом ничего хорошего бы не было. Ты хотел купить пиццу и не хотел идти на вечеринку «Мокрая среда» в Уэллинге в тот вечер, потому что хотел успеть на «Династию» и на «Поле чудес». Я прекрасно помню ту ночь. Я не переставала пялиться на твой постер фильма «Дива». Мне вообще нельзя напиваться только наполовину. Это был ужас. Мне так нравилась песня, которая играла. Так замечательно было, что ты слушал кассету с парижскими группами, которую я записала только тебе одному, но, когда я вспоминаю эту песню, на меня находит депрес-няк, особенно с тех пор, как где-то здесь в Буте в меня влюбился один француз. Виктор, я так сильно скучаю по тебе. В ту ночь в прошлом семестре ты не хотел идти на вечеринку, а я хотела, потому что там был мальчик, в которого я была влюблена и все еще с ним встречалась, а ты сказал, что он пидор и что это не считается, и в чем-то ты был прав, но мне было наплевать. Я просто курила сигареты.

– У тебя есть спички? – спросила я.

Ты порылся в карманах роскошной кожаной куртки.

– Да.

И бросил мне спички.

– Спасибо, – сказала я.

И повернулась к печатной машинке написать тебе записку, очевидно лишенную смысла. Тебе. Ты был занят тем, что корябал какую-то тарабарщину чернокожему, который всегда ходил в солнечных очках, даже если на улице шел дождь, и в них отражались твои глаза. Что это был за предмет? Электронный джаз? Хм, подумала я, а что за бумаги лежат перевернутыми у тебя на столе? Но из уважения к твоей личной жизни я к ним не притронулась и не спросила тебя об этом. Тебе наверняка вовсе не хотелось, чтобы мне было известно об их существовании. На столе у тебя был рулон туалетной бумаги, пакетик с превосходной гавайской ганджей и «Книга рок-списков». Я гадала, что же все это означало. У меня заканчивалась бумага. Может, мне следовало спросить, скоро ли ты закончишь, но вместо этого я лишь пялилась на тебя.

– Чего тебе надо? – спросил ты, когда я вытаращилась на тебя, следя за твоими успехами.

– Бумаги, – ответила я, не желая сбивать ход твоих мыслей.

– Держи. – Ты бросил мне лист писчей бумаги.

– Ты почти закончил? – спросила я.

– Сколько времени? – спросил ты, вспоминая, что обещал мне к десяти закончить.

– У тебя осталась одна минута, – ответила я.

– Черт возьми, – сказал ты.

Так проходили наши дни, Виктор. Всегда казалось, что осталась только одна минута, все время… Никакого смысла, особенно с тех пор, как мы не часто этим занимаемся, ну, я думаю, это было бы неправильно, и, ну…

(Боже ты мой, я и Франклин, а как же Джуди? Нехорошо это.)

Ну… может, я не должна подвергать все оценочным ссуждениям. Пол как-то сильно разозлился на меня потому, что я не могла написать «ссуждение» (видишь?). Черт возьми. Сужденее. Это тоже неправильно. Джейме читала письмо, а я знала, что ты влюблен в нее, а не в меня (хотя к лету влюбился) и тебя меньше всего волновало, встречалась я с пидором или нет. Джейме спросила, кому адресовано это письмо. Я ответила, что тебе. Джейме – шлюха. Таково мое мнение. Она… ну да забудь. Это того не стоит. Я очень устала. Устала от всего. В любом случае, дорогой Виктор, с меня хватит. Скоро я перестану о тебе думать. Я так и не подписала то письмо. И даже не отдала его тебе. Не помню, что вообще там говорилось. Я лишь только надеюсь, что ты помнишь, кто я есть. Только не забывай меня…

Как я напряжена, думаю я про себя. Гляжу на Франклина.

Бездвижно, не шелохнувшись, остаток ночи я провожу с ним в кровати.

Но я не поднимаюсь с ним на завтрак.

 






Date: 2015-06-05; view: 201; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2019 year. (0.012 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию