Главная Случайная страница



Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?


Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника







То же место. Осень 1938 года





 

Санаторий имени Воровского за высоким железным забором выглядел диким и запущенным. Настоящий лес, прекрасный, сосновый. На ограде санатория немного криво висел красный плакат с портретами Ленина и Сталина и надписью: «С праздником 21–й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции!»

По соседству забор украшал информационный щит клуба «Машиностроитель». Поверх ободранной афиши комедии «Волга–Волга» немного кривовато был наклеен призыв: «С 1 декабря смотрите новую кинокартину Сергея Эйзенштейна «Александр Невский».

По раскисшей дороге вдоль ограды санатория осторожно передвигался человек. Одет он был скромно, но тщательно, в темном пальто и шляпе. Под небрежно повязанным клетчатым шарфом виднелся крахмальный воротничок сорочки и галстук–бабочка. Портрет мужчины дополнял монокль в правом глазу. Перепрыгивая большую лужу, он выронил монокль. Тот повис на шнурке и закачался. Мужчина выругался, поймал стеклышко и убрал внутрь под пальто, в верхний карман пиджака.

Можно было только удивляться тому, как владелец монокля ухитрялся сохранять в девственной чистоте черные брюки с безукоризненными стрелками и лакированные туфли, защищенные, впрочем, новенькими резинотрестовскими калошами.

Те, кто иногда посещал МХАТ, могли видеть этого человека в роли судьи, похожего на паука, в постановке «Пиквикского клуба». Это был писатель и драматург Михаил Булгаков. Он прошел мимо ворот санатория, потом еще немного дальше, свернул за угол и оказался перед дыркой в заборе. Поморщившись, он принялся втискиваться в щель между толстыми ржавыми железными прутьями. Оказавшись внутри, на территории санатория, он уверенно направился к едва заметным огонькам старинного двухэтажного здания.

Вдруг у себя за спиной, из чащи парковых зарослей, он явственно услышал женский крик.

– Помогите!

Писатель замер. Он оглянулся и попытался разглядеть во тьме источник крика. На миг ему даже показалось, что он увидел женский силуэт. Так он простоял с минуту, вглядываясь и прислушиваясь, но безуспешно. Да и кто бы полез среди ночи в такую собачью погоду гулять по парку?



Все же он сделал несколько шагов в направлении крика. Деревья здесь были очень старыми, росли они вдоль дорожки, по гребню невысокого вала. То ли по причине этой складки почвы, то ли по какой‑то другой все стволы имели сильный наклон, а их толстые нижние ветви тянулись горизонтально, параллельно земле, на высоте трех–четырех метров.

«Виселицы какие‑то», – неприязненно отметил писатель.

Крик не повторялся, темная аллея из виселиц была словно вымершей. Он выругался, повернулся и продолжил свой путь к старинному, дореволюционной постройки, особняку.

Когда‑то в этом здании находилась клиника для алкоголиков и наркоманов. При советской власти санаторий сохранил профиль, но перешел на обслуживание партийной элиты. Здесь номенклатурные работники и члены их семей лечили свои больные нервы. Писатель шел уверенно, он хорошо знал планировку санатория, поскольку за последние годы приезжал сюда не один раз.

Несмотря на поздний час, в здании горели почти все окна. Булгаков вошел в вестибюль, где за большим конторским прилавком сидела хмурая баба в белом халате и косынке. Табличка указывала, что она дежурная медсестра. То есть на данный момент главное лицо, облеченное властью.

Писатель направился к ней.

– Мне нужно к Евгении Соломоновне Ежовой, – сказал он. – Она просила меня срочно приехать.

Дежурная подняла на него заспанные, водянисто–белесые глаза и буквально пронзила писателя леденящим взглядом. Наверно, так смотрела Горгона Медуза, когда обращала все живое в камень.

– Документы?

С ударением на «у», разумеется.

Он протянул ей мхатовское удостоверение.

– Булгаков Михаил Афанасьевич, – по буквам прочитала она и грозно зашевелила кустистыми бровями. – А вы, гражданин, позднее не могли прийти? Ночь на дворе. А по ночам людям спать надоть!

«Людям» она, разумеется, произнесла с ударением на «я». И продолжала.

– У нас тут как‑никак лечебное учреждение. Здесь режим! И как это вас на воротах пропустили? Нет, даже и не думайте. У нас очень строго. Приходите завтра, в приемные часы. И калоши сымайте, а то ходют тут.

Писатель попытался объяснить.

– Но поймите, мне очень надо. Она просила срочно. Вопрос жизни.

Но цербер в косынке стояла на своем твердо.

– И проходите, и не мешайте! – орала она. – И не кричите, у нас тут больные. Их нервировать нельзя, они без того, сволочи, все нервные.

Писатель отошел в сторонку. Словно в подтверждение слов дежурной медсестры из‑за ближайшей двери с надписью «Водолечебница» послышались громкое пение. Смесь хорала и пролетарского марша. Так петь могли только люди, твердо отказавшиеся от мирских радостей и обретшие счастье и смысл жизни в борьбе. Время от времени сквозь пение прорывались отдельные призывы оторвать собачьи головы и раздавить гнездо ползучих гадов.

Затем дверь водолечебницы приоткрылась и, к удивлению писателя, в вестибюль вышла женщина. На лице ее горели слезы восторга и праведного гнева. Следом за ней появился хмурый мужчина. Булгаков узнал его, вроде бы приходилось встречаться пару раз. Но фамилии так и не вспомнил.



Мужчина неприветливо кивнул писателю, подхватил женщину и увел обратно за дверью. Хор голосов, приветствовавший их возвращение удвоенным приливом громкости и энтузиазма.

Дежурная медсестра перехватила недоуменный взгляд незваного гостя и неохотно пояснила.

– Это бывшие соратники врага народа Карла Радека. Собрались, чтобы осудить его преступную деятельность. Он у нас когда‑то давно лечился, так они тут завсегда выездные пленарные заседания проводили. Летом в парке собирались, а когда холодно – в Водолечебнице». Она у нас всегда свободная, воды‑то все равно нет, с тех пор как с царизмом покончили. Потом скамейки поставили, теперь там актовый зал. Вот они там, стало быть, решительно возмущаются.

И, оглядевшись по сторонам, вдруг заговорщицки подмигнула писателю.

– Вот к ним, если хотите, я вас могу пропустить. Общество‑то у них добровольное. Хотите – идите, не хотите – ступайте на улицу. Только про калоши не забывайте, а то.

Булгаков знал бывшего товарища Радека не только как члена и секретаря Исполкома Коминтерна, сотрудника «Правды» и «Известий», но и как председателя общества «Долой стыд». Члены общества разгуливали голыми в общественных местах и отличались сомнительной свободой в вопросах морали. Похоже, теперь бывшие соратники товарища Радека замаливали прошлые грехи с помощью марксисткой молитвы и коммунистического покаяния.

Речь дежурной была прервана шумом мотора. Близкие елки за окном осветились светом фар. К корпусу подкатило авто. Из него вышел человек.

– Больных по ночам тревожить нельзя, а на автомобилях разъезжать можно? – упрекнул медсестру Булгаков. – Хорош режим!

Дежурная сунулась в окно и махнула рукой.

– Так это ж тоже наш больной, это же Семен Григорьевич. Очень строгий.

Строгого больного Булгаков знал очень хорошо. Исполняющий обязанности начальника Разведуправления Красной армии, член Военного совета наркомата обороны СССР Семен Григорьевич Гендин, как и его друг, комиссар госбезопасности Яков Саулович Агранов, сыграли в жизни писателя роковую роль.

Правда, в мае 1937 года Агранов был смещен с поста первого заместителя наркома внутренних дел, потом исключен из партии и арестован. Поговаривали даже, что над головой его всесильного шефа – народного комиссара внутренних дел СССР Николая Ивановича Ежова – тоже сгустились тучи и дни его сочтены. Судя по всему, на очереди был и Гендин. Будучи человеком умным, он лучше других понимал свою обреченность.

Такое понимание могло расстроить нервы кому угодно. А где их еще поправишь, как не в нервном санатории?

Гендин тяжело протопал в особняк. В дверях он замер и мрачным загробным взглядом гоголевского Вия уставился на писателя. Смотрел долго, но ничего не сказал. Промолчал и Булгаков.

Гендин вошел в вестибюль, послушал нестройный, но дружный хор, доносившиеся из «Водолечебницы», потом сурово обратился к дежурной медсестре:

– Почему в санатории злостно нарушается режим?

Та вскочила с места и только разевала рот, как рыба или лягушка, не издавая при этом ни звука. Потом все же ей удалось членораздельно произнести:

– Так это гражданин к Евгении Соломоновне, а там пленарное заседание.

Но начальника разведуправления, похоже, ни Булгаков, ни пленарное заседание не интересовали.

– Почему у вас больные ночью по парку гуляют?! – рявкнул он. – Я только что видел в парке Евгению Соломоновну.

Дежурная снова упала на стул. Лицо ее запылало, как переходящее красное знамя.

– Быть не может, – пролепетала она. – Евгения Соломоновна у себя в нумере. Вот и товарищ к ней пришел, а я не пускаю.

Гендин свел брови на переносице.

– А кого же я видел там, в парке? Мне показалось, что она звала на помощь… Ладно, сейчас во всем разберемся.

Дежурная медсестра хотела еще что‑то добавить, но главный разведчик страны лишь небрежно щелкнул пальцами – за мной! И стал подниматься по истошно скрипящим ступенькам деревянной лестницы на второй этаж. Дежурная послушно затрусила следом за строгим пациентом мелкой слоновой рысью. Ступеньки выдержали и ее.

Булгаков присел на подоконник. Из‑за двери водолечебницы продолжали доноситься нервные, но определенно радостные крики. Похоже, пленарное заседание находилось в самом разгаре.

Неожиданно со второго этажа, оттуда, где располагались палаты больных, в нарушение всякого режима раздался грохот. Кто‑то ломился в дверь. Потом что‑то, видимо, дверь, громко треснуло. Прошло несколько секунд, и наступившую тишину разорвал бабий крик.

– Врача! Врача скорее!

И тут же с оглушительным топотом дежурная прямо‑таки скатилась с лестницы.

В спину ей летели гневные слова комиссара–пациента.

– Черт знает что! – гремел Гендин. – Санаторий называется! Ни одного врача нет!

– У нас нервный санаторий, – оправдывалась медсестра. – И врачи есть, только нервопатологи.

Она именно так и говорила – «нервопатологи».

Сверзившись вниз, дежурная бросилась к телефону и принялась накручивать диск.

– Я врач, – сказал Булгаков. – Что там случилось?

– Там Евгения Соломоновна – всхлипывала медсестра, – к которой вы приехали. Мертвая.

Булгаков, так и не сняв калош, бросился по скрипучим ступенькам на второй этаж. Здесь располагались комнаты, где жили пациенты санатория. Десять дверей выходили в коридор. Одна была распахнута, остальные приоткрыты. За ними угадывались перепуганные постояльцы.

Жена наркома Ежова размещалась в отдельном номере. Писатель усталым вихрем ворвался в ее покои и замер. Она лежала на кровати, бледная, голова ее была запрокинута, руки безжизненно вытянуты вдоль тела. Писателя поразило ее лицо, отталкивающее и привлекательное одновременно. Лицо прекрасной ведьмы. Говорят, такой была Клеопатра. И еще одна вещь поразила вдруг писателя. Мертвая женщина была молода. Очень молода. А ведь ей должен был идти как минимум, четвертый десяток. Странно, что раньше он не обращал на это внимания.

Гендин сидел рядом на стуле в позе трагического уныния.

– Я не врач, – проговорил он, – но мне кажется, что она мертва.

Булгаков наклонился над телом.

– Я врач. И она действительно мертва.

На локтевом сгибе левой руки женщины темнели отметины уколов. На столе стояла полупустая бутылка коньяка и небольшая коробочка. Гендин взял ее.

– «Люминал», – вслух прочитал он и заметил: – Хороший, немецкий. Вот вам и режим! Позвольте, а это что?

В глубине коробочки, обернутые ватой, лежали ампулы морфия. Осколки нескольких таких ампул валялись в пепельнице на прикроватной тумбочке. На полу блестел разбитый шприц.

Гендин концом обгорелой спички, пересчитывая, подвигал осколки ампул.

– Смертельная доза, – констатировал он. – Как думаете, доктор, это самоубийство?

Булгаков посмотрел на него внимательно.

– Вы же знали ее. Она была левшой.

– Разве?

Гендин опустился на колени и с неподдельным интересом принялся изучать пол.

– Что вы ищете? – поинтересовался у него писатель.

– Следы, – пояснил тот. – Смотрите, вот эти, например. Кстати, они, случайно, не ваши?

Булгаков также склонился над полом. На нем отчетливо виднелись грязные темные отпечатки.

– Это следы калош. Новых, заметьте, – ответил он. – Да, у меня тоже новые калоши и размер как будто совпадает. Вы что, меня подозреваете? Но вы, кажется, сами взломали дверь? Значит, покойная заперлась изнутри. Следовательно, убийство исключено.

Гендин выразительно посмотрел на него.

– Именно. Думаю, версия самоубийства будет главной и единственной. Или вы хотите поднять шум? Кстати, почему вы не сняли ваши калоши в прихожей?

Булгаков фыркнул.

– А вы почему не сняли? Вот и я потому же. Спросите у ваших товарищей–гегемонов, почему они воруют калоши. Быть может, они поступают так из чувства пролетарской солидарности? Просто какая‑то маниакальная страсть. К тому же, внизу гуляют бывшие сподвижники подлого иуды Радека. А голому–босому и калоши прибыток.

Внезапно он наклонился ниже и что‑то поднял с пола.

– Что вы там нашли? – недовольно скривился Гендин.

Писатель выпрямился. В руке его сверкало кольцо.

– А вот этот след гораздо интереснее, – пробормотал он. – Обратите внимание. Вы ведь занимались делом масонов? Это, кажется, из их репертуара.

Кольцо и в самом деле выглядело необычно. Его опоясывало изображение змеи, вцепившейся в собственный хвост. В центре небольшой площадки сверкал бриллиант, выполненный в форме глаза.

Гендин слегка побледнел.

– Да, похоже, это улика, – проговорил он. – Я, с вашего разрешения, заберу ее в интересах следствия.

И кольцо утонуло в его ладони.

– Сейчас сюда приедет милиция. Вам лучше уйти, – сказал Гендин.

Писатель молча кивнул, спустился по лестнице, прошел между боязливо примолкшими делегатами из «Водолечебницы» и рыдающей жабой в белой косынке и вышел под дождь. Ему предстоял обратный путь через парк и дырку в заборе. И, хотя он только что стал свидетелем трагедии, у него складывалась уверенность, что это только начало большой беды и главные неприятности еще впереди.

 








Date: 2015-06-05; view: 304; Нарушение авторских прав



mydocx.ru - 2015-2021 year. (0.018 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию