Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






ЮРИДИЧЕСКАЯ ОЦЕНКА ДЕЯНИЯ 11 page






кресел смотрели прямо в звездное небо, из времени в вечность.

Вы назовете меня софистом, вы скажете, что этот пример никуда не годится: полицейский протокол совпадал с исключительным религиозным торжеством. Я отвечу, что ремесленник не заметил бы этого совпадения или, заметив, ничего не сумел бы извлечь из него; а оратор-художник вложил в него одну из высших идей, доступных уму человека. Хотите другой пример? Вспомните, что кардинальный вопрос о границах законной власти присяжных заседателей, вопрос о возможности оправдания сознающегося подсудимого при отсутствии законных оснований невменения, был недавно разрешен не по делу о каком-нибудь страшном убийстве, не в важном политическом процессе, а по делу мещанина Семенова, обвинявшегося в краже.

Каждое уголовное дело может быть для оратора желанным случаем проявить всю присущую ему творческую силу, дав в нем отражение своей личности, наложив на него свой отпечаток. Но чтобы речь его была истинно художественным произведением, необходимо еще одно условие: оратор должен обладать живой фантазией. Это драгоценное свойство в детстве есть у каждого из нас; с годами мы, к сожалению, часто теряем его. Но без этого дара, хотя бы в малой доле, мы не можем создать ничего в области искусства. В книжке сказок Андерсена есть рассказ о маленьком домовом, который жил в мелочной лавке136. Он видел однажды, как студент, покупавший колбасу, выпросил у лавочника старую рваную книжку, служившую для обертки товара, и бережно унес ее к себе на чердак. Ночью, когда все в доме улеглись спать, домовой пробрался наверх к двери студента и заглянул в щелку. Студент сидел за столом и читал книгу, взятую у лавочника. Обыкновенно у него в комнате бывало очень темно; но на этот раз — о чудо! — из книги огненным стволом выросло роскошное дерево с золотыми ветками; они поднимались до самого потолка и протянулись над головою юноши; на них сверкали цветы невиданной красоты и качались райские птицы, распевая неслыханные песни; вся убогая каморка была залита светом, благоуханиями и дивной музыкой...



Вы любите людей, вы чувствуете поэзию жизни, вы хотите быть оратором-художником. Возьмите у секретаря ваше дело в истрепанной синей обложке, положи-


те его у себя на столе и вечером, в тиши своего кабинета, прочитайте его не спеша; прочитайте раз, другой, третий. На каждой странице, где-нибудь в уголке, вы заметите несколько букв: это называется скрепою следователя. Читайте дело, и пусть на каждой странице его явится ваша скрепа, загорится и засветится ваша мысль и ваше чувство; и если перелистывая его измятые страницы, вы на минуту станете поэтом, если раскинутся над вами пламенные ветки волшебного дерева, распахнутся крылья божественной фантазии, не бойтесь этой минуты! — придя на суд, вы скажете вашим слушателям настоящую речь.

DISPOSITIO137

В учебниках риторики придается большое значение порядку изложения оратора. Квинтилиан указывает, что речь должна быть составлена с тщательным расчетом. Надо обдумать, нужно вступление или нет, следует ли излагать обстоятельства дела в непрерывной связи или отрывками; начать ли с начала или с середины, как Гомер, или с конца; не лучше ли совсем обойтись без пересказа фактов; выдвигать ли вперед свои соображения или предварительно разобрать доводы противника; когда бывает выгоднее сразу показать свои лучшие доводы, когда лучше приберечь их к концу; к чему заранее расположены судьи и что может быть внушено им лишь с осторожной постепенностью; опровергать ли улики в их совокупности или каждую отдельно; следует ли избегать пафоса прежде заключения или вести всю речь в повышенном тоне; предпослать ли юридическую оценку нравственной или наоборот; о чем говорить раньше: о прошлом подсудимого или о том, что теперь вменяется ему в вину. Все это, несомненно, имеет значение, но мне представляется, что трудность в распределении материала не так велика. Я ограничусь поэтому здесь немногими краткими замечаниями.

В общем плане речи необходимо соблюдать логическую последовательность, в изложении каждого раздела — последовательность времени. Это не требует пояснений.

Составные части речи должны быть отграничены резко друг от друга; здесь изящество уступает целесообразности. Незаметный переход от одного предмета к


другому бывает часто достоинством в письменном изложении; в речи это большая ошибка, если только это не риторический прием для того, чтобы обойти предрассудок или смягчить нерасположение слушателей. В виде общего правила можно посоветовать оратору перед каждым новым отделом речи указывать в немногих словах его содержание, ибо надо сделать все, чтобы слушателям было легко следить за мыслью говорящего. Это можно сделать и по отношению ко всей речи в виде вступления и затем напоминать указанное заранее при переходе от одного раздела к другому. Приступая к защите Варвары Диттель, Лохвицкий сказал: «Когда мать обвиняется в убийстве единственного сына, то чтобы понять такое страшное преступление, нужны непременно три вещи: во-первых, чтобы эта женщина была чудовище; во-вторых, чтобы интересы, которые руководили ею, были такой чрезвычайной важности, что без удовлетворения их ей нельзя было существовать, она сама погибла бы, и, наконец, в-третьих, чтобы обвинить в таком преступлении, нужны доказательства самые твердые, самые точные»*.



Читатель, желающий изучить подразделения речи по правилам классической риторики, найдет их у Цицерона и Квинтилиана. Я сказал бы: не ищите плана; он найдется сам, пока вы будете думать о деле. Это будет плод бессознательной, а потому и безыскусственной работы; следовательно, будет естественный план; когда же он найдется, попробуйте переставить его части. Возможно, что этим путем вы создадите более интересную схему изложения. Чем меньше составных частей в речи, тем лучше. Речь должна быть краткой; краткость же заключается не в том, чтобы она была непродолжительна, а в том, чтобы в ней не было ничего лишнего. Оратор, который решится предупредить слушателей, что речь его разделяется на двенадцать частей, погубит себя, хотя бы речь в целом и не была длинной. Его противник скажет: дело должно быть для вас понятно, господа присяжные заседатели, я коснусь только двух-трех обстоятельств, которые остались не вполне разъясненными на судебном следствии. У слушателей, естественно, сложится представление, во-первых, что оратор убежден в своей правоте, во-вторых, что то, о

* Судебный вестник, 1876 г. 148


чем он будет говорить, имеет особенное значение для дела и, в-третьих, что он не скажет ничего лишнего. Этим самоограничением и уважением ко вниманию слушателей оратор выговаривает себе право разобрать поставленные им вопросы так подробно, как найдет нужным, и обязывает присяжных относиться внимательно к каждому его слову. Может быть, первая речь скажется гораздо короче; они все-таки охотнее прослушают вторую.

Надо иметь в виду две задачи: во-первых, составить речь как можно короче и, во-вторых, вести судебное следствие так, чтобы еще более сократить ее.

Если после судебного следствия самое лучшее из всего продуманного вами окажется лишним, будь то половина вашего труда, вы должны выбросить ее из речи со всеми роскошными мелочами. Когда можно купить землю за тысячу червонцев, к чему платить две? Если надо доказать, что дважды два — четыре, нужно ли прибавлять, что трижды три — девять? Да, жаль! Там были такие остроумные мысли, такие блестящие картины! — Может быть. Но суд не выставка роскоши, а суровое дело.


Глава VI

СУДЕБНОЕ СЛЕДСТВИЕ

О допросе свидетелей.

О достоверности свидетельских показаний.

О разборе свидетельских показаний. Об экспертизе

О ДОПРОСЕ СВИДЕТЕЛЕЙ

Участие сторон в судебном следствии не входит в непосредственное содержание этой книги. Но всякому судебному оратору необходимо иметь в виду одно основное соображение: судебная речь есть дополнение судебного следствия, а не наоборот; поэтому, как я сейчас говорил, все, что возможно, должно быть сделано до прений.

Это правило должно бы стоять во главе заповедей судебного красноречия. Идеальная обвинительная речь — это поддерживаю обвинение; идеальная речь защитника — требую оправдания. Что означала бы такая речь? Что дело решено фактами, а не словами, что устранено влияние случайности — превосходства ораторского таланта на решение судей или присяжных.

В нашей судебной среде признается бесспорно, что успех оратора в уголовном процессе зависит не столько от его речи, сколько от умения «вести» судебное следствие, то есть выяснять перед судьями и присяжными обстоятельства дела, доказывающие и подтверждающие справедливость того или иного решения. И старейшие люди, и совсем юные обвинители, и защитники охотно повторяют это указание; в устах молодежи оно даже звучит некоторым притязанием на быстро усвоенную опытность и знание судебного дела. Мне кажется, трудно привести более твердо установленное положение и, говорю с уверенностью, еще труднее найти правило, ко-


торое с такой бессознательной, но настойчивой последовательностью забывается нашими прокурорами и защитниками на практике.

До судебного следствия каждый свидетель представляет из себя сомнительную величину. Он может подтвердить сказанное у следователя, усилить свое показание или отречься от него, может быть изобличен во лжи или вынужден подтвердить факты, которые хотел скрыть. В недавнем процессе было сказано, что перекрестный допрос есть то искусство, посредством которого можно заставить человека отречься от всего, что он знает, и назвать себя не своим именем. Это справедливо; но для людей честных и умелых это средство раскрыть то, что без него осталось бы недоступным для суда; притом это средство положено в основание уголовного судопроизводства, установленного у нас законом, и до сих пор лучшего не найдено. Обвинитель и защитник должны обладать как искусством красноречия, так и искусством вести судебное следствие, и надо помнить, что второе важнее первого. Если на судебном следствии стороной установлены факты, изобличающие или оправдывающие подсудимого, и представитель этой стороны не сумеет сказать речи, судьи или присяжные могут сами сделать логические выводы из фактов. Напротив того, речь, не основанная на фактах, то есть на данных судебного следствия, никого убедить не может. Но искусство вести судебное следствие до сих пор находится у нас в самом жалком положении, и нам надо учиться ему у англичан, давно достигших в нем поразительного умения. Я должен повторить здесь то, что говорил выше об уложении о наказаниях и уставе уголовного судопроизводства: прежде чем изучать искусство речи, надо изучить книжку, заключающую в себе правила искусства допроса свидетелей. Эти правила заключаются в названном выше сочинении Г. Гарриса «Hints on Advocacy»*. Там вы найдете указания к тому, чтобы научиться извлечь из судебного следствия все, что может служить к раскрытию истины; но это уменье столь тесно связано с задачами судебной речи, что я должен сказать о нем здесь несколько слов.

* Насколько мне известно, русский перевод этой книги должен в текущем году быть напечатан в приложении к «Журналу Министерства Юстиции».


Живая основа процесса заключается в показаниях свидетелей и экспертов; в их словах загадка и разгадка дела. Поэтому наиглавнейшая, почти единственная заслуга сторон в ведении судебного следствия состоит в умении вести допрос. Повторяю, в нашем суде его нет, и никто не заботится о его развитии. Можно сказать, во-первых, что большая половина вопросов, задаваемых у нас в уголовном суде с присяжными заседателями, суть вопросы праздные; можно сказать, во-вторых, что из другой, меньшей половины большая часть состоит из вопросов, вызывающих неблагоприятные ответы для спрашивающих; и я утверждаю, в-третьих, что в большинстве этих последних случаев неблагоприятный ответ бывает заранее предрешен неудачным вопросом.

Все искусство наших обвинителей и защитников ограничивается выпиской показаний, данных свидетелями на предварительном следствии, скучными вопросами по этой указке и задорным требованием оглашения протокола ввиду «явного противоречия» при малейшей неточности или ошибке свидетеля или следователя.

Может быть, это преувеличение? Начнем с первого положения и будем терпеливы.

Мы в суде. Подсудимый обвиняется в краже верхнего платья из передней. Допрашивается кухарка потерпевшего. Защитник спрашивает:

— У вас квартира постоянно отперта бывает?

— Нет, заперта бывает.

— Кто же мог отворить подсудимому дверь?

— Не знаю.

— Когда входят в квартиру, то первая комната прихожая?

— Прихожая и кухня.

— Ваше пальто висело?

— Висело.

— На вешалке? -Да.

— Какое пальто?

— Зимнее, ватное.

— Когда он вошел в квартиру, вас в передней не было?

— Нет, я была в кухне; хозяин был в передней.


— Хозяин увидал вошедшего из кухни или из другой комнаты?

— Не знаю.

— А вы были в кухне?

— Да, я была в кухне. Я вышла и увидала, что он стоит, хозяин его держит, а пальто на полу лежит.

— На ваших глазах он брал пальто?

— Его держали, а пальто лежало на полу; хозяин видел, как он бросил пальто.

Пальто это осталось в ваших руках? -Да.

Оно и теперь у вас? -Да.

Так что он не воспользовался им?

— Нет.

— Он оправдывался? Он отрицал свою виновность?

— Нет.

Чтобы оценить все значение последнего вопроса, надо иметь в виду, что подсудимый на суде признал себя виновным.

— Так что он еще на месте сразу говорил, что не брал пальто?

— Да, он это говорил. Другой пример.

Дворник обокрал хозяйский магазин. Происшествие было 22 ноября 1908 г.; дело слушается 23 июля J909 г. Допрашивается хозяин; защитник спрашивает:

— В каком месяце поступил к вам на службу Каблуков?

— В конце октября или начале ноября.

— Какого года?

— Того же года.

— Тысяча девятьсот восьмого или тысяча девятьсот девятого?

— Тысяча девятьсот восьмого.

— А какого числа совершена кража?

— Не помню точно; около двадцатого.

— А когда его взяли в сыскное отделение?

— Не помню точно; кажется, через день, около двадцатого.

— Значит, сколько времени он жил у вас?

— Около месяца.

— За какую плату?

— Двадцать пять рублей.


— А сколько вы ему заплатили?

— Не помню.

— Вы сказали на вопрос председателя: не 8 рублей, а несколько более; все 25 рублей или нет?

— Не помню.

— Вы сам хозяин; вы должны знать, сколько платите своим людям.

Я не помню; я могу соврать; иногда даю деньги я, иногда старший дворник.

— Сколько дали вы, сколько старший дворник?

— Не помню; я этого не записывал; я могу соврать. Защитник просит огласить показание свидетеля ввиду запамятования. Председатель заявляет, что в протоколе допроса те обстоятельства, о которых спрашивал защитник, не упоминаются.

Третий случай.

Потерпевший шел по лестнице большого петербургского дома. К нему подошел незнакомый человек, сорвал с него часы и вбежал в квартиру пятого этажа, где ютится по комнатам рабочая беднота. Прислуга видела, что кто-то вбежал в комнату, где спали несколько человек. Ограбленный пошел к старшему дворнику. Тот провел его наверх; они осмотрели спавших в первой комнате при свете лампы или спичек; ограбленный не узнал похитителя; дворник повел его в другие комнаты, и там виновного не нашли. По догадкам прислуги один из спавших в первой комнате был предан суду.

Допрашивается старший дворник. Можно думать, что он не проявил достаточного усердия при осмотре жильцов первой комнаты, по крайней мере таково мнение товарища прокурора. Он расспрашивает свидетеля о том, как показывали спавших ограбленному, как приподнимали их с постели, как поворачивали к нему их лица и т. п.; на все эти ответы свидетель, несмотря на видимое желание, ответить не может. Это не удовлетворяет обвинителя. Он уже с раздражением спрашивает:

Почему ограбленный не мог узнать грабителя?

Так как на этот вопрос уже совсем невозможно ответить, то свидетель в недоумении молчит. Недовольному обвинителю это молчание кажется злонамеренным упорством. Он повторяет вопрос, повышая голос. Свидетель, наконец, произносит несколько неопределенных слов. Обвинитель с негодованием спрашивает:


— Для чего вы водили задержанного по другим номерам, зря будить людей?

Человека ограбили, он пожаловался дворнику, тот предъявляет ему всех жильцов квартиры, в которой скрылся похититель, и прокурор заявляет, что это делается зря. Что должны думать присяжные?

Если читатель сомневается в арифметической верности моего первого положения и не жалеет времени, пусть высчитает, сколько из приведенных выше вопросов могут быть названы не пустословием. А если принять во внимание, что примеры взяты из числа тех преступлений, которые составляют подавляющее большинство наших уголовных дел, и признать то, что знает всякий, а именно что это примеры типичные, а отнюдь не исключительные, то вывод будет очень неутешительный.

Обратимся ко второму положению: если вопрос не ведет к ответу бессодержательному, то в большинстве случаев вызывает ответ, невыгодный для спрашивающего. Ограничиваюсь пока одним примером; ниже найдутся другие.

Происшествие было не совсем обыкновенное. Днем на Волковом поле, на расстоянии несколько десятков шагов от обитаемых домов, две женщины, мать и дочь, собирали щавель. К ним подошел мальчишка 17 лет, расстегнутый, и, не говоря ни слова, схватил девушку за гРУДь, опрокинул ее на землю и бросился на нее с движениями, не оставлявшими сомнения в его намерении. Мать ухватилась за него и отбросила его в сторону; между ними началась борьба. Он запустил себе два пальца в рот и свистнул; из-за ближнего забора выбежали трое-четверо парней; женщины с криком побежали в сторону жилья; подсудимый и его товарищи с угрозами пустились за ними в погоню, но догнать не могли, и те спаслись. Через два часа мальчишка, по прозвищу Судьба, был задержан; в участке женщины опознали его; он признался в покушении на изнасилование дочери, прибавив: я бы сам не пошел, меня послали.

В суде на вопрос председателя подсудимый сказал: виновен — и расплакался, по-видимому, искренно, но на предложение рассказать подробности ответил, что его напоили товарищи и он был настолько пьян, что не может вспомнить ничего.

— Кто же были эти товарищи? Как их зовут? — спросил председатель.


— Не знаю.

Свидетели подтвердили факты, установленные предварительным следствием. Девушка говорила робко и вяло; мать, напротив, дала необыкновенно яркую картину нападения и произвела сильное впечатление. Почувствовалось, что нападение, сначала нелепое, с появлением товарищей подсудимого сделалось страшным; кроме того, она решительно заявила, что подсудимый совсем не был пьян, а его товарищи грозили ножами. Подсудимый сказал, что его избили в полиции.

Защитник спросил свидетельницу:

— Почему у подсудимого уши оказались в крови?

— Да он там, в деревне, после этого (после нападения) задрался с кем-то.

— То есть как это задрался? Вы знаете, что это было на самом деле, или нет?

— Да говорили, что он человека какого-то пырнул ножом три раза.

Следующий свидетель, местный житель, давал показание очень неохотно и нерешительно, но на вопрос прокурора сказал, что подсудимый был дурного поведения. Защитник спросил:

— Почему вы думаете, что он был дурного поведения?

Свидетель отвечает уклончиво. Защитник настаивает:

— Вам известны какие-нибудь его предосудительные поступки?

— Нет, поступки неизвестны, а только его тогда на улице с ножом видели; он то в стену его воткнет, то на людей замахнется.

Остается подтвердить третье положение. Справедливо ли, что в большинстве случаев невыгодный ответ бывает предрешен самим вопросом? Отвечаю опять примерами.

Допрашивается дворник, поймавший подсудимого у взломанной двери с узлом украденных вещей. Защитник спрашивает:

— Не произвел ли он на вас впечатление робкого человека?

Свидетель отвечает:

— Да; он испугался и хотел бежать.

Через пять минут оглашаются справки о судимости, и присяжные узнают, что робкий человек был осужден


за убийство в драке и судился за нанесение своей бабке тяжких побоев, повлекших смерть.

Перед присяжными двое подсудимых. Один из них два раза был осужден за кражи и раз за грабеж. Допрашивается сыщик; защитник спрашивает:

— Скажите, вы раньше знали Романова? Свидетель делает короткую паузу и веско произносит:

— Да, знал. Он известный вор.

Какого другого ответа мог ожидать защитник? Допрос переходит к его товарищу. Несмотря на полученное предостережение, он повторяет тот же вопрос:

— Скажите, пожалуйста, а Матвеева вы знаете? Агент отвечает:

— И его, и всех его братьев знаю. Известные воры; только, к сожалению, они до сих пор не попадались.

Матвеев ранее не судился; если бы не защитник, его прошлое было бы безупречно в глазах присяжных.

Подсудимый обвиняется по 2 ч. 1484 ст. уложения о наказаниях в ножевой расправе. Защитник спрашивает ночного сторожа:

— Вам приходилось когда-нибудь отправлять в участок Степанова?

— Как помнится, много раз. Habet138.

Что все эти ответы были неизбежны или в высшей степени вероятны, понятно всякому. Но здесь невольно приходит в голову мысль: вопросы защитников клонились к выяснению истины; следовательно, защитники служили правосудию. Так. И выходило, что у подсудимых по два изобличителя и ни одного защитника. Если бы приведенные вопросы раздавались с прокурорской кафедры, это было бы правильно; но когда они раздаются со стороны защиты, состязательный процесс превращается в нечто совершенно недопустимое. Нельзя признать нормальным такой порядок вещей, при котором наряду с обвинителем, назначенным государством, суд назначал бы подсудимому еще казенного потопите-ля под видом защитника. Между тем, если спросить опытных судей и товарищей прокурора, они скажут, что в большинстве случаев для подсудимого было бы лучше, если бы у него не было казенного защитника. По следующему примеру можно видеть, что эти медвежьи услуги подсудимым не ограничиваются неловкими вопросами свидетелям.


Крестьянин Васильев ударом ножа нанес жене старшего дворника Андреевой тяжкую рану в живот. На суде он признал себя виновным и рассказал, что ударил Женщину сгоряча, в ответ на полученную от нее пощечину, ножом, случайно подвернувшимся ему под руку в квартире дворника. Прокурор отказывается от допроса свидетелей; защитник требует допроса.

Прошу читателя остановиться на минуту и спросить себя, правильно или нет это требование с точки зрения интересов подсудимого. Свидетели: раненая женщина, ее муж и ее племянник. Могло ли быть у защитника разумное основание рассчитывать, что их показания будут выгодны для подсудимого?

На вопросы защитника женщина объясняет, что лечилась три месяца и до сих пор страдает от раны, принуждена носить бандаж; о поводе преступления она не упоминает. Ее муж показывает, что в день происшествия Васильев был отправлен им, как старшим дворником, в участок за буйство, а будучи выпущен оттуда, зашел в железную лавку и купил там нож; поведение его было настолько подозрительно, что свидетель предупредил своих подручных, чтобы они остерегались его, а лавочнику сказал, что нож куплен со злым умыслом. Заметим, что все эти факты были удостоверены свидетелем и на предварительном следствии: защитник не мог о них не знать.

После этих показаний для присяжных оставались невыясненными два обстоятельства: что вызвало нападение подсудимого на Андрееву и куда девался нож. Товарищ прокурора заявил, что не нуждается в показании неявившихся свидетелей; защитник просил огласить показание свидетеля Платонова, подручного дворника. Присяжные услыхали следующие отрывки: «Мы отвели Васильева в участок по распоряжению старшего дворника; мы его пальцем не тронули, да он нам и не сопротивлялся, а спокойно шел, только по пути твердил, что «попомнит старшему»... Я готов удостоверить под присягой, что перед тем, как Васильев ударил ножом Андрееву, она его по лицу не била... Когда мы везли его на извозчике через Обводный канал, он просил меня освободить ему руку, чтобы высморкаться; я освободил ему немного руку, он сунул ее в карман пиджака или брюк и сейчас же выдернул ее, не вынув платка. Впопыхах мне это было ни к чему, но потом, когда в участке


при обыске у Васильева не нашли ножа, я подумал, что он в эту минуту выкинул бывший у него нож».

Можно ли здесь сказать, что защитник только помог подсудимому попасть в яму? Если выражаться прямо, надо сказать, что он своими руками затянул на нем петлю. Так что же? Подсудимый заслуживал каторги, и мы опять должны признать, что грубая ошибка, нравственно преступный промах защитника послужили справедливости, открыли глаза правосудию. Но разве ошибся только защитник, сделавший то, что в его обязанности не входило? Разве не было грубого промаха со стороны прокурора, долг которого заключался в полном изобличении преступника? Или обвинитель не читал дела, или отнесся к своим обязанностям с непростительной небрежностью. А последствие? Справедливый уголовный приговор, основанный на двух грубых ошибках. Это не слишком успокоительно.

В другом процессе, окончившемся столь же неудачно для подсудимого, судебный пристав спросил защитника, зачем он требовал допроса свидетелей. Защитник ответил: на всякий случай; я думал, что-нибудь выяснится.

Мне кажется, я мог бы от имени многих будущих сидельцев на скамье подсудимых принести глубокую благодарность сказавшему эти слова. True words are things, говорит Байрон*, а я никогда не нашел бы столь верных слов, чтобы высказать будущим защитникам мое предостережение. На всякий случай, то есть и на случай, если кому из свидетелей удастся потопить подсудимого. Орел или решка. Надеюсь, читатель, что, если вы не достигли еще совершенства в искусстве, вы запомните эти три словечка и не будете играть в орлянку на шкуре подсудимого.

Привожу некоторые выдержки из книги Гарриса. Сопоставление их с наблюдениями в русском суде представляется мне в высшей степени назидательным. «Надо быть очень искусным адвокатом, чтобы в длинном перекрестном допросе ни разу не натолкнуть свидетелей на ответы, невыгодные для спрашивающего, не обнаружить фактов, подкрепляющих обвинение. Мне приходилось видеть людей, осужденных только вследствие ошибок их защитников, и несомненных преступни-

* «Верные слова суть вещи», Marino Faliero'39. 159


ков, уходивших на свободу только вследствие неумелости обвинителей. Бывают вопросы неудачные, бывают и неправильные. Нужна величайшая осмотрительность, чтобы решить, следует ли предложить известный вопрос или нет. Правительству нет нужды заботиться о государственных обвинителях, пока существуют начинающие защитники, ибо эти юные господа могут задавать свидетелям вопросы по таким обстоятельствам, о которых обвинители спрашивать не имеют права; мало этого, они имеют еще и возможность опросить обвиняемого наедине, а потом под видом вопросов свидетелям рассказать во всеуслышание все, что узнали от него с глазу на глаз. Я не могу отказаться от грустной мысли, что немало невинных людей погибло от последствий таких перекрестных допросов».

Я привел этот отрывок потому, что это говорит не прокурор, не судья, а адвокат, бывавший и обвинителем, и защитником, и говорит о защите в Англии, где устное судопроизводство существует не пятьдесят лет, как у нас, а шестьсот*. Может быть, некоторые самонадеянные люди задумаются над этими словами.

Мне кажется, из сказанного выше уже можно вывести несколько практических указаний, которые при всей своей очевидности должны быть признаны полезными и существенными, ибо до сих пор не усвоены нашими судебными деятелями:

1. Не следует спрашивать свидетелей об обстоятельствах самоочевидных или бесспорно установленных. Это потеря времени.

2. Не следует спрашивать об обстоятельствах безразличных. Это тоже потеря времени.

3. Каждый вопрос должен быть основан на разумном расчете.

Из этого правила вытекают следующие три:

4. Не следует задавать вопросов, когда шансы благоприятного ответа незначительны. Неразумно защитнику спрашивать добросовестного свидетеля о занятиях профессионального вора; разумно спросить обокраденного человека, не преувеличена ли оценка похищенного, когда украденные вещи оценены в 320 рублей; неразумно, когда он оценил их в 500 рублей; если здравый смысл

* Sir G. S t e p h e η, Hystory of the Criminal Law of England, 1883, I, 261.


допускает спор о действительной стоимости предмета кражи, то соображения защитника будут казаться более убедительными, если оценка, сделанная на дознании или предварительном следствии, не подтверждена живым присяжным показанием свидетеля.

5. Следует быть осторожным, спрашивая об обстоятельствах неизвестных или сомнительных.

Пока есть сомнение, обе стороны могут толковать его в свою пользу; устранив его, вы можете выиграть, но можете и проиграть. А если принять во внимание, что в суде, особенно в суде с присяжными, самое незначительное по виду обстоятельство может иногда решить дело*, то логический вывод как для обвинителя, так и для защитника: in dubio abstine140.






Date: 2015-04-23; view: 303; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2019 year. (0.093 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию