Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






ЛОРД БЕНЕДИКТ И ПОЕЗДКА НА ДАЧУ АЛИ





Я ясно помнил, что красавец-гигант обещал навестить меня дн„м. Когда я подходил к дому, то увидел денщика, разговаривающего с каким-то разносчиком дынь у калитки сада.

Мне вс„ казалось теперь подозрительным. Я мельком взглянул на дыни и торговца и молча прош„л в сад.

Денщик захлопнул калитку и подбежал с двумя дынями к столу под деревом, где мы с братом обычно пили чай. Положив дыни, он прин„с самовар, хлеб, масло, сыр и выжидательно остановился у стола. По всему его поведению было видно, что он хочет что-то мне сказать.

- Налей-ка чаю, - сказал я ему, - дыни ты, кажется, купил хорошие.

- Так точно, - ответил он. - Изволили слыхать? У нашего соседа скандал приключился. Ночью стекла побили... драка была и стрельба.

- Да разве ты слышал? Я не так крепко сплю, как ты, да и то ничего не слыхал, - возразил я ему.

- Так точно, я не слыхал сам. Вот торговец мне сказал, да вс„ спрашивал, где мой барин, был ли ночью дома? Я сказал, на охоту уехавши ещ„ с вечера. И он вс„ допытывал, когда, мол, уехал, да куда. Я сказал, часов в пять уехал, как всегда к Ибрагиму.

В эту минуту послышался довольно сильный стук в парадную дверь. Денщик не пош„л в дом, а открыл калитку сада, рядом с дверью. Я двинулся вслед за ним, подумав, что надо бы взять на всякий случай револьвер. Калитка открылась, и в ней обрисовалась громадная фигура, в которой я сразу узнал своего вчерашнего покровителя.

- Простите, я постучал довольно сильно, и, вероятно, встревожил этим вас.

Но на два звонка мне никто не открыл. Я и решился прибегнуть к стуку, - сказал он на довольно чистом русском языке.

При ярком свете утра красота моего гостя ещ„ больше поразила меня.

Правильные черты лица, безукоризненные зубы, маленькие уши и большие миндалевидные, совершенно изумрудно-зел„ные глаза, - вс„, при сияющем солнце, было обворожительно. Мой взгляд, полный восхищения, был прикован к нему, к этой обаятельной, такой мужественной и вместе с тем молодой мягкой красоте. Я пригласил моего гостя разделить со мной утренний чай. Он улыбнулся и ответил:



- Мо„ утро давно уже миновало. Мы, восточные люди, привыкли вставать рано. Я уже и забыл, когда завтракал; но если позволите, с удовольствием разделю вашу трапезу, съем кусочек дыни. Обычай моей родной страны учит, что только в доме врага не едят, а я ваш преданный друг.

- Вот как, - воскликнул я. - До сих пор я думал, что это обычай старой Италии. Теперь буду знать, что это и восточное поверье.

- Я и есть итальянец, и родина моя Флоренция. Вы не думайте, что все итальянцы смуглые брюнеты. В Венеции женщины даже полагали неприличным иметь ч„рные волосы и красили их в золотистый цвет, что заставляло их немало трудиться, - говорил он, смеясь. - Но мои волосы не поддельные, мне не приходится волноваться.

- Да, - сказал я, - вы так дивно сложены, что рост ваш поражает только тогда, когда видишь рядом с вами нормального человека, который сразу кажется малышом, - сказал я, подавая ему тарелку, нож и вилку для дыни. - Вы простите меня, что я так невежлив и не свожу с вас глаз. В глаза Али Мохаммеда я не в силах смотреть; они меня точно прожигают. Вы же не подавляете, но привлекаете к себе, словно магнит. Я хотел бы век быть подле вас и трудиться с вами в каком-то общем деле, - вырвалось у меня восторженно, по-детски.

Он весело засмеялся, стал есть дыню своими прекрасными руками, попросив разрешения обойтись без ножа и вилки.

Только сейчас я увидел, вернее сообразил, что мой гость одет не повосточному, как ночью, а в обычный европейский костюм песочного цвета из материи вроде чесучи. Должно быть, моя физиономия отразила мо„ изумление, так как он мне весело подмигнул и сказал тихо:

- И вида никому не показывайте, что вы меня видели в иной одежде. Ведь и вы сами были в чалме со змеей, хромы, глухи и немы. Разве я не мог, так же как и вы, переодеться для пира?

Я расхохотался. Хотя можно было совершенно спокойно принять моего гостя за англичанина, но... видев его однажды в чалме и одежде Востока, я не мог уже расстаться с убеждением, что он не европеец. Точно угадывая мои мысли, он снова сказал: - Уверяю вас, что я флорентиец. Хотя и очень, очень долго жил на Востоке.

Я снова расхохотался. Желание гостя подурачить меня было так явно! Эта цветущая красота, - ему не могло быть больше двадцати шести-семи лет.

- Скольких же лет вы уехали из Флоренции, если так давно, давно жив„те на Востоке? - сказал я. - Ведь вы не многим старше меня. Хотя весь ваш облик и внушает какую-то почтительность, невзирая на вашу молодость. Вчера вы мне показались гораздо старше, а европейский костюм и прич„ска выдали вас с головой.

- Да, - многозначительно ответил он, глядя на меня с юмором. - Ваш европейский костюм и прич„ска тоже окончательно выдали вашу молодость.

Я закатился таким смехом, что даже п„с залаял. А гость мой, кончив есть дыню, обмыл руки в струе фонтана и, не переставая улыбаться, предложил мне пройти в комнаты для небольшого, но несколько интимного разговора. Я допил свой чай, и мы прошли к брату.



Мой гость быстро оглядел комнату и, указав мне на пепел в камине, сказал:

- Это нехорошо, отчего же ваш слуга так плохо убирает? В камине какие-то обрывки исписанной бумаги.

Я взял со стола старую газету, подсунул е„ под оставшиеся в камине клочки бумаги и снова подж„г.

- Я вижу, вы вс„ тщательно убрали, - продолжал он, осматриваясь по сторонам. - Кстати, откололи ли вы броши с чалмы своей и брата?

- Нет, - сказал я. - В письме брата ничего не было сказано об этом. Я их вместе с чалмами и запер в шкафу. Вернее, похоронил, так как теперь уже не сумею поднять стену, - улыбнулся я.

- Этому делу помочь просто, - возразил мой гость.

Тут вош„л денщик и спросил разрешения пойти на базар. Я дал ему денег и велел купить самых лучших фруктов. Когда он уш„л, закрыв за собой дверь ч„рного хода, мы прошли с гостем в гардеробную брата.

- Вы и дверь не закрыли на ключ? - сказал он мне. - А если бы ваш денщик полюбопытствовал заглянуть в гардеробную?

Он покачал головой, а я ещ„ раз понял, насколько же я рассеянный.

Я заж„г свет, гость мой наклонился и указал на стенке в том же ряду, где я отсчитывал девятый цветок снизу, на четв„ртом цветке такую же, еле заметную кнопочку. Нажав е„, он выпрямился и остановился в спокойном ожидании.

Как и в тот раз, лишь через несколько минут послышался л„гкий шорох, между полом и стенкой образовалась щель. Движение стенки вс„ ускорялось, и наконец она вся ушла в потолок.

Я отпер дверцы шкафа и достал чалмы, непочтительно валявшиеся на дне его.

Мой гость ловко отстегнул обе булавки, мгновенно сам наш„л футляры, уложил в них броши и спрятал футляры в свой карман. Потом вынул флакон с жидкостью, который я поставил сюда вчера, и тоже положил его в карман.

- А в туалетном столе вашего брата вы не разбирали вещи? - спросил он меня.

- Нет, - отвечал я. - Я туда не заглядывал, в письме об этом ничего не сказано.

- Давайте-ка посмотрим, нет пиитам чего-либо ценного, что могло бы пригодиться вашему брату или вам впоследствии.

Разговаривая, мы вернулись в комнату. Мысли вихрем носились в моей голове, - почему надо искать ценности? Почему может что-то пригодиться "впоследствии"? Разве брат мой не верн„тся сюда? И что же будет со мною, если он не верн„тся? Все эти вопросы точно горели в мо„м мозгу, но ни на один из них я не мог себе ответить.

Мне было чудно, что человек, вместе со мной роющийся в ящиках, мне совершенно чужой; а вс„ же полная уверенность в его чести и доброжелательности, сознание, что он делает именно то, что нужно, и так, как нужно, не нарушались во мне ни на минуту.

Из ящиков гость вынул несколько флаконов, и мы разместили их по своим карманам. Среди всяких коробочек он наш„л плоский серебряный футляр с эмалевым павлином. Распущенный хвост павлина сверкал драгоценными каменьями.

Это было чудо художественной ювелирной работы. Тут же висел крошечный золотой ключик на тонкой золотой цепочке.

- Ваш брат позабыл второпях эту чудесную вещь, которую он получил в подарок и которой очень дорожит. Возьмите е„, и если жизнь будет милостива ко всем нам, - когда-нибудь вы передадите е„ брату, - проговорил мой чудесный гость, подавая мне футляр с ключиком.

При этом он нежно, ласково коснулся обеими руками моих рук. И такая любовь светилась в его прекрасных глазах, что в мо„ взбудораженное воображение и взволнованное сердце пролилось спокойствие. Я почувствовал уверенность, что вс„ будет хорошо, что я не один, у меня есть друг.

Мог ли я тогда думать, сколько страданий мне придется пережить? Сколько несчастий свалится на мою бедную голову! И каким созревшим и закал„нным человеком стану я через три года, пока не увижу брата, и в жизни его и моей действительно вс„ наладится.

Я спрятал в боковой карман заветный футляр, но потом, рассмотрев его ближе, понял, что это записная книжка, запиравшаяся на ключ.

Захватив ещ„ кое-что, что казалось необходимым моему гостю, мы заперли ящики, отнесли вс„ в гардеробную, плотно задвинули створки шкафа; и тогда я снова нажал кнопку девятого цветка. Вскоре стенка опустилась, мы закрыли дверь гардеробной на ключ и вышли снова в сад.

Здесь гость мой сказал, чтобы я рекомендовал его всем, кто бы нас ни встретил, как своего петербургского друга и то же сообщил о н„м денщику.

Затем он передал мне приглашение Али провести сегодня день в его загородном доме, куда он уехал с племянником рано утром. Он ни словом не обмолвился о происшествиях ночи, а я не мог побороть какой-то застенчивости и не спрашивал ни о ч„м.

Я так был рад не разлучаться с моим новым другом, что охотно согласился поехать к Али. Мы ждали в саду денщика, и обаяние моего гостя вс„ сильнее привязывало меня к нему. Тоска в сердце и мучительные мысли о брате как-то становились тише подле него. Спустя часа полтора вернулся денщик. Я сказал ему, что поеду за город с моим петербургским товарищем. А сам товарищ прибавил, что, быть может, мы не верн„мся раньше завтрашнего утра, пусть он не тревожится о нас. Денщик плутовато усмехнулся и ответил сво„ всегдашнее: "Так точно".

Мы вышли через калитку внутри сада, прошли немного по тихой, тонувшей в зелени и пыли улице и свернули в тупичок, кончавшийся большим тенистым садом. Я шел за моим новым другом, и вдруг мне показалось странным, что я знаком с этим человеком чуть ли не целые сутки, так много пережил интимного с ним и подле него - и даже не знаю, как его зовут.

- Послушайте, друг, - сказал я. - Вы велели рекомендовать вас всем как моего близкого петербургского друга. А я не знаю даже, как мне самому вас звать, не то что называть кому-то.

Он улыбнулся, взял меня под руку, - но я думаю, ему было бы удобнее положить мне руку на плечо, так я казался мал рядом с ним, - и тихо сказал мне по-английски:

- Это ничего не значит. Ваши знакомые будут думать, что я и в самом деле английский лорд. А так как лордов они никогда не видели, то мне будет легко играть эту роль. Кстати, у меня есть и монокль, которым я отлично манипулирую.

Он вставил в левый глаз монокль, поджал как-то смешно губы, разделил свою небольшую золотую бороду надвое, - и я прыснул со смеху, до того он был высокомерен, напыщен, а его прекрасное, умное лицо вдруг поглупело.

- Ну, вот видите, как весело, - процедил он сквозь зубы, - я могу изображать высокомерного тупицу не хуже, чем вы хромого дедушку.

Представляйте меня лордом Бенедиктом, а сами зовите меня Флорентийцем, как зовут меня свои.

Мы вошли в сад и встретились там с двумя молодыми офицерами, товарищами брата. Они шли к нам и были очень разочарованы, что брат уехал на охоту; я познакомил их с моим петербургским другом, англичанином, лордом Бенедиктом.

Лорд высокомерно оглядывал бедных мешковатых поручиков с высоты своего громадного роста. На обращенные к нему вопросы мямлил сквозь зубы по-английски: "Не понимаю", несколько раз ловко сбросил и поймал бровью свой монокль, чем окончательно сразил таращивших глаза армейцев, никогда не видавших живого лорда с моноклем и, наконец, быстро проговорил, что лошади нас ждут и я должен сказать им, что еду в гости за город к его дяде, тоже англичанину.

Мы простились, я ещ„ сдерживал душивший меня смех, но когда услыхал пущенное возмущ„нным тоном вдогонку: "Ну и английская харя", - я уже не смог сдержаться, залился вовсю, и мне вторили два раскатистых баса.

Но лорд Бенедикт, как истый англичанин, и бровью не пов„л, - отчего мне было ещ„ смешнее.

У ворот сада стояла отличная коляска в английской упряжке. Две поджарые, истинно английские лошади нервничали, и их с трудом сдерживал старый кучер во фраке, гетрах и башмаках светло-коричневого цвета, с английским кнутом в руке, точь-в-точь как на картинках модных журналов.

Я поглядел удивл„нно на моего лорда, он элегантно чуть-чуть поклонился мне и предложил первому занять место в коляске.

Я пожал плечами, сел, лорд быстро уселся рядом, сказал что-то кучеру, чего я не понял, и мы помчались.

Довольно скоро мы выехали за город. Я ещ„ не видел окрестностей. По обе стороны дороги тянулись виноградники, фруктовые сады, огромные баштаны дынь и арбузов. Непрерывно ехали нам навстречу на ослах люди всех возрастов в чалмах. Нередко на одном осле устраивались сразу двое. Встречались и женщины, укутанные в ч„рные сетки и покрывала, тоже иногда сидевшие по двое на одном осле.

Вс„ тонуло в пыли; вс„ было залито солнцем и зноем, и казалось, конца не будет этому обильному плодородию, мимо которого мы катили.

Так ехали мы около часа. Наконец мы свернули налево и, проехав ещ„ немного, очутились в степи.

Картина сразу резко изменилась. Точно мы попали в другое царство. Вс„ буйство природы, вся зелень остались позади; а впереди, - сколько мог охватить глаз, - тянулась пустынная степь с выжженной травой.

Меня укачали ритмичный бег лошадей, мягкое покачивание эластичных рессор и мельканье нагретого воздуха, и я незаметно для себя задремал.

- Мы скоро приедем, - сказал мне мой спутник по-русски. Я встрепенулся, посмотрел на него и .. обмер. Передо мной сидел в чалме и белой одежде мой ночной покровитель.

- Когда же вы успели переодеться? - почти в раздражении вскричал я.

Он весело рассмеялся, приподнял обитую бархатом скамеечку, и я увидел ящик, в котором лежали халат и тюрбан, в виде уже намотанной чалмы.

- Я оделся, как требует долг восточной вежливости, - сказал мой спутник.

- Ведь если мы приедем в европейском платье - Али должен будет подарить нам по халату. Я думаю, вам не очень хотелось бы сейчас принимать подарок от кого-либо, а это халат вашего брата.

- Мне не только был бы несносен восточный подарок, но и вообще я потерял, думаю навсегда, вкус к восточному костюму после маскарада и чудес прошлой ночи, - не совсем мягко и вежливо ответил я.

- Бедный мальчик, - сказал Флорентиец и ласково погладил меня по плечу. - Но, видишь ли, друг Левушка, иногда человеку суждено созреть сразу. Мужайся.

Вглядись в сво„ сердце, чей жив„т там портрет? Будь верен брату-отцу, как он был верен всю жизнь тебе, брату-сыну.

Слова его задели самую глубокую из моих ран, привязанностей и скорбей.

Острую тоску разлуки с братом я снова пережил так сильно, что не смог удержать сл„з, я точно захлебнулся своим горем.

"Я ведь решился быть помощником брату, - подумал я, - зачем же я думаю о себе. Пойду до конца. Начал маскарад - и продолжать надо. Ведь это брат хотел, чтобы я нарядился восточным человеком. Будь по его".

Я проглотил сл„зы, вынул тюрбан, надел его на голову и облачился в п„стрый халат поверх своего студенческого платья.

Вдали был виден уже дом, сад, и начинался по обе стороны дороги виноградник. Гроздья винограда зрели и наливались соком, краснея и желтея на солнце.

- Теперь недолго страдать и мучиться в догадках, - сказал Флорентиец. - Али вс„ расскажет тебе, друг, и ты пойм„шь всю серь„зность и опасность создавшегося положения.

Я молча кивнул головой, мне казалось, я достаточно уже вс„ понимал. На сердце у меня было так тяжело, как будто, выехав за город, я перевернул какую-то л„гкую и радостную страницу своей жизни и вступил в новую полосу грозы и бед.

Мы въехали в ворота, к дому вела длинная аллея гигантских тополей. Как только экипаж остановился и мы оказались в довольно большой передней, к нам быстрой, л„гкой походкой вышел Али Мохаммед. В белой чалме, в тонкой льняной одежде, заст„гнутой у горла и падавшей широкими складками до пола, он показался мне не таким худым и гораздо моложавее. Смуглое лицо улыбалось, жгучие глаза смотрели с отеческой добротой. Он ш„л, издали протянув мне обе руки. Поддавшись первому впечатлению, измученный беспокойством, я бросился к нему, как будто бы мне было не двадцать, а десять лет.

Я прильнул к нему с детским доверием, забыв, что надо мужаться перед малознакомым человеком, скрывать свои чувства. Все условные границы были ст„рты между нами. Мо„ сердце прильнуло к его сердцу, и я всем своим существом почувствовал, что нахожусь в доме друга, что отныне у меня есть ещ„ один друг и родной дом. Али обнял меня, прижал к себе и ласково сказал: - Пусть мой дом принес„т тебе мир и помощь. Войди в него не как гость, а как сын, брат и друг.

С этими словами он поцеловал меня в лоб, ещ„ раз обнял и повернул меня к Али молодому, стоявшему сзади.

Я помнил, как страдал этот человек, когда Наль отдала моему брату цветок и кольцо. Мог ли я ждать чего-либо, кроме ненависти, от него, ревновавшего свою двоюродную сестру к европейцу?

Но Али молодой, так же как и его дядя, приветливо протянул мне обе руки.

Глаза его смотрели прямо и честно мне в глаза; и ничего, кроме доброжелательства, я в них не прочел.

- Пойд„м, брат, я проведу тебя в твою комнату. Там ты найд„шь душ, свежее бель„ и платье. Если пожелаешь, переоденься, но прости, европейского платья у нас здесь нет. Я приготовил тебе наше л„гкое индусское платье. Если ты пожелаешь остаться в сво„м, слуга тебе его вычистит, пока ты будешь купаться.

С этими словами он пов„л меня по довольно большому дому и вв„л в прелестную комнату, окнами в сад, под которыми росло много цветов.

- Через двадцать минут ударит гонг к обеду, и я зайду за тобой. А за этой дверью ванная комната, - прибавил он.

Он уш„л, я с наслаждением сбросил свой студенческий китель, которым так гордился, открыл дверь в ванную и, увидев, что ванна полна т„плой воды, с восторгом стал в ней плескаться. Наконец, набросив мягкий купальный халат, вернулся в комнату. Не успел я ещ„ вытереться хорошенько, как постучали в дверь. Это был слуга, прин„сший мне какоето прохладительное питье. Я выпил его залпом и почувствовал себя верблюдом в пустыне, так была велика моя жажда, которой я не замечал, пока не начал пить.

Я пробовал говорить со слугой на всех языках, но он не понимал меня, отрицательно качая головой, печально разводя руками. Вдруг он заулыбался во весь рот, что-то бормоча, закивал утвердительно головой и побежал к шкафу, вытащил оттуда бель„ и белую одежду. Очевидно, он подумал, что я спрашиваю его именно об этом. Я хотел остаться в сво„м платье, но у слуги был такой радостный вид, он был так счастлив, что понял, чего мне было надо, что мне не захотелось его огорчать. Я весело рассмеялся, похлопал его по плечу и сказал:

- Да, да, ты угадал.

Он ответил на мой смех ещ„ более радостными кивками и повторил, как бы желая запомнить.

- Да, да, ты угадал.

Речь его была так смешна, я мальчишески залился хохотом и вдруг услышал звук гонга.

- Батюшки, - закричал я, как будто мой слуга мог меня понимать, - да ведь я опоздаю.

Но мой слуга понял вс„ отлично. Он быстро подал мне короткие белого ш„лка трусы, длинную рубашку, белый ш„лковый нижний халат и ещ„ одну белую одежду, л„гкую льняную, вроде той, в какую был одет Али Мохаммед.

Не успел я залезть во вс„ это, как раздался стук в дверь и на мой ответ "войдите" появился Али молодой.

- Ты уже готов, брат, - сказал он, - Я прин„с тебе чалму; подумал, что ведь твоя остриженная голова сгорит без не„. - Да я не сумею е„ надеть, - ответил я. - Ну, это один момент. Присядь, я тебе сверну тюрбан. И действительно, гораздо ловчее, чем это делал брат, он обернул мне голову чалмой. Мне было удобно и легко. На голые йоги я надел белые полотняные туфли без каблука, и мы двинулись с Али Махмудом обедать.

Мы вышли в сад, и в тени необычайно громадного каштана я увидел круглый стол, за которым уже сидели старший Али и Флорентиец. Я извинился за сво„ опоздание, но хозяин, указав мне место рядом с собой, приветливо улыбнулся и ласково сказал:

- У нас нет строгого этикета, когда мы жив„м на дачах. Если бы тебе вздумалось и совсем не выйти к какой-нибудь трапезе, чувствуй себя совершенно свободным и поступай только так, как тебе легче, проще и веселее.

Я буду очень рад, если ты погостишь здесь, отдохн„шь и набер„шься сил для дальнейших трудов. Но если жизнь рассудит иначе, - возьми в мо„м доме всю любовь и помощь и помни обо мне, как о преданном тебе навеки друге.

Я поблагодарил, занял указанное мне место и посмотрел на Флорентийца. Он тоже переоделся в белое индусское платье. Снова я поразился этой юной цветущей красоте, где, казалось, не было ни одной складки страданья или беспокойства, но было разлито полное счастье жизни.

Он тоже поглядел на меня, улыбнулся, вдруг поджал губы, сделал движение левой бровью и веком, и я увидел глупое лицо лорда Бенедикта. Я залился своим мальчишеским смехом, рассмеялись и оба Али.

Стол был сервирован прекрасно, но без всякого шика. Меню было европейское, но ни мяса, ни рыбы, ни вина не было.

Я был голоден и ел с удовольствием и суп, и зелень, как-то особенно приготовленную, с превкусными гренками; отдал дань и чудесным фруктам. Я так был занят едой, так отдыхал от всего пережитого, что даже мало наблюдал моих сотрапезников.

Подали в чашах прохладительное питье; но оно нисколько не было похоже на содержимое той чаши, что мне подал на пиру Флорентиец. Обед кончился, как и начался, без особых разговоров. Старшие говорили тихо на незнакомом мне языке, Али же молодой объяснял мне названия и свойства цветов, стоявших в овальной фарфоровой китайской вазе посреди стола. Многих цветов я совсем не знал, некоторые видел только на рисунках, но восхищался всеми. Али обещал мне после обеда показать в оранжерее дяди редкостные экземпляры экзотических цветов, обладавших будто бы замечательными свойствами.

Хотя я и насыщал свой аппетит, вс„ же заметил, что Али молодой ел мало и, казалось, только из вежливости, чтобы я не выделялся среди всех своим аппетитом, но вс„ же отведал все подававшиеся блюда. Но сколько я ни смотрел на Али старшего, я ничего, кроме фруктов, м„да и чего-то похожего на молоко, в его руках не видел.

Незаметно обед кончился. С самого начала меня несказанно удивила перемена, происшедшая в молодом индусе. Сейчас она казалась мне ещ„ более разительной. Его нетронутой безмятежной юности как не бывало. Он, должно быть, пережил такое глубокое страдание, что вся его психика словно сделала скачок в другой мир. И я невольно сравнил наши судьбы и подумал, что ведь и я переш„л черту безмятежного детства и занавес над ним опустился. Начиналась другая жизнь...

Вс„ время, с того самого момента, как Али Мохаммед обнял меня, я хотел спросить его о брате, - и вс„ вопрос застывал на моих устах, я не мог решиться задать его. Теперь снова острая тоска по брату резанула меня по сердцу, и я с мольбой взглянул на моего хозяина. Точно поняв мой безмолвный вопрос, Али встал, встали и мы все и поблагодарили его за обед. Он пожал всем руки и, задержав мою в своей руке, сказал:

- Не хочешь ли, друг, пройтись со мной к озеру. Оно недалеко, в конце парка.

Я обрадовался возможности поговорить наконец с Али Мохаммедом, и мы двинулись в глубь сада. Мы с Али старшим шли впереди. Сначала я слышал за собой шаги Флорентийца и молодого Али. Но вот мы свернули в густую платановую аллею, и нас окружила никем, кроме птиц и цикад, не нарушаемая тишина. В этой части парка уже не было цветов, но деревья попадались не только необычайно развесистые и с колоссально толстыми стволами, но и с необыкновенной окраской листьев и цветов. Особенно привлекли мо„ внимание чернолистые кл„ны и розовые магнолии. Дивные большие цветы, бледно-розового цвета, покрывали магнолии так густо, что они казались гигантскими розовыми яйцами. Аромат был сил„н, но нежен. Я невольно остановился, вдохнул всеми л„гкими душистый воздух и, забыв все раздирающие меня мысли, воскликнул: - О, как прекрасна, как дивно прекрасна жизнь! - Да, мой мальчик, - тихо сказал Али. - Обрати внимание на эти рядом живущие группы деревьев. Ч„рные кл„ны и розовые магнолии, - и вс„ вместе, будучи таким ярким контрастом, жив„т в полной гармонии, не нарушая стройной симфонии вселенной. Вся жизнь - ряд ч„рных и розовых жемчужин. И плох тот человек, который не умеет носить в спокойствии, мужестве и верности своего ожерелья жизни. Нет людей, чь„ ожерелье жизни было бы соткано из одних только розовых жемчужин. Ты уже не мальчик. Настала минута выявить и тебе твои честь, мужество, верность.

Мы двинулись дальше; вдали сверкнуло озеро; мы ещ„ раз свернули в аллею мощных кедров и подошли к беседке, устроенной из плакучего вяза. В ней было тенисто, с озера веяло прохладой.

Безмятежность жизни, казалось, ничем не нарушалась здесь. Но слова Али подняли во мне бурю. Мысли мои кипели; я чувствовал, что услышу сейчас что-то роковое, но никак не мог привести себя в равновесие.

- Вчера ночью я спас две жизни, хотя тебе может казаться, что я обрек их на муки и угрозу смерти. Я давно тружусь, чтобы пробудить самосознание в этом народе, разбить стену фанатизма, пробить тропинку хотя бы к самой начальной культуре и цивилизации. Я открыл здесь несколько школ, отдельно для мальчиков и мужчин и для девочек и женщин, где бы они могли учиться грамоте на сво„м и русском языках и начаткам, самым элементарным, физики, математики, истории. Все мои начинания встречались и встречаются в штыки; и не только муллами, но и царским правительством. С обеих сторон я слыву революционером, неблагонад„жным человеком. Я говорю тебе это для того, чтобы ты понял, в какое положение попал; и отдал себе точный отч„т в своих дальнейших действиях и поступках. Я напер„д тебя предупреждаю: на тебе не висят никакие обязательства, ты совершенно свободен в сво„м выборе и поведении. И что бы ты ни услышал от меня, - ты сам, добровольно, выберешь свой путь. Сам нанижешь в ожерелье матери жизни ту жемчужину, цвет и величину которой создашь своим трудом и самоотверженной любовью. Если ты захочешь устраниться от борьбы за брата и Наль, - тебя твой "лорд Бенедикт", - чуть улыбнулся Али, - отвез„т в Петербург, где ты будешь в совершенной безопасности. Если же верность твоя последует за верностью твоего брата, - ты сам определишь ту помощь и роль, которые пожелаешь принять. Наль воспитана мною. Только внешняя форма - на восточный манер - соблюдалась, и то весьма не строго. Наль хорошо образованна; и е„ блестящие способности помогли ей узнать гораздо больше, чем знает любой окончивший европейский университет человек. Пять лет назад я уговорил твоего брата заниматься с Наль математикой, химией, физикой и языками, так как частые отлучки из города не позволяли мне самому регулярно заниматься с нею. Отсюда и происхождение тех восточных халатов, бород и усов, что вы схоронили сегодня с Флорентийцем в гардеробе твоего брата. Тупая дуэнья, старая мать Али Махмуда, когда-то спас„нная мною от разорения и Гибели, оказалась злой и неблагодарной. Только переодеваясь в другие халаты, мог твой брат проникать как учитель в разных гримах в рабочую комнату Наль. И старая, подслеповатая женщина была уверена, что впускает вс„ разных учителей. Охраняя Наль во время уроков, она спала и так смешно храпела, что заставляла иногда Наль громко смеяться, но это не будило глухую дуэнью.

Я представил себе два прекрасных молодых существа, которые учатся под охраной полуслепого, полуглухого стража, вспомнил почему-то, как сам я разыгрывал роль: "Вы хромы, глухи и немы", - и закатился своим мальчишеским смехом. Али погладил меня по плечу и продолжал: - Время шло. Я понял давно, какое чувство возникло между Наль и твоим братом. Было бы бесполезно взывать к чести и мудрости твоего брата, он и без того был на высоте их. Я не мешал этому чувству, так как вс„ равно не видел для Наль иного выхода, нежели побег из этого гнетущего места, и готовился к нему заранее. Старая дурища испортила весь мой план. Она завела за моей спиной интриги с муллой и дервишами. Довела дело до сговора несчастной Наль с самым отчаянным и злым из всех религиозных фанатиков, каких я здесь знаю. И теперь - меня ждет объявление религиозного похода, ведь я не давал согласия на брак и покровительствовал христианам. Не буду утруждать тебя подробностями, - ты сам видел, что избежать сговора не удалось. В тот миг, когда тебя вывел Флорентиец из сада, на женской половине тоже ш„л пир. Там вс„ было подготовлено к законному похищению невесты. Роль невесты играл Али, мой племянник, пробравшийся в темноте в костюме Наль на женскую половину и успевший сесть на место невесты, пока продолжался беспорядок с освещением.

Темнота немного дольше длилась на женской половине. Вс„ совершилось честь честью. Невеста была выведена старухами в сад и там, переданная из рук в руки, "похищена" женихом. С выстрелами, шумом и гамом, как полагается по обряду для знатного купеческого дома, было выполнено похищение. По дороге приключилась какая-то заминка с одной из лошадей. И пока все товарищи с факелами и ножами вместе с женихом поправляли упряжь, Али сбросил с себя халат, драгоценные покрывала и оставил в повозке захваченные с собой туфельки Наль, сам же выпрыгнул бесшумно из телеги, - на что он большой мастер, - и. скрывшись во тьме, благополучно добрался до моего уже уснувшего дома, где мы его поджидали у калитки вместе с Флорентийцем. Немало выстрадал Али. Ты не мог не заметить перемены, происшедшей в н„м за одну ночь. Он обожал с детства сестр„нку, часто учился вместе с ней у твоего брата. Наль - его второе "я"; и, пожалуй, это второе "я" ему дороже собственной жизни.

Буря ревности, тяж„лый плащ предрассудков, мечты об особенной судьбе для Наль и себя, - вс„ это окутывало Али и должно было или сгореть в н„м или похоронить его под собою. Он никак не ожидал, что первым другом и покровителем в жизни Наль будет не он. Не верил, что я стану на сторону твоего брата и благословлю эту любовь, - чистой и прекрасной он признавал е„ всегда. Уступить Наль другому мужчине, да ещ„ европейцу, было для него непереносимо. Дозволить ей уйти в опасный путь без себя, - вс„ это сначала разбило его. Его спасла беспредельная верность мне, верность и любовь реб„нка, потом юноши, от которого у меня не было тайн. Его истинная поглощающая любовь к Наль, заставившая забыть о себе и думать о ней, - спасла не одну, а три жизни, которые были бы прерваны его рукой, если бы верность не победила вс„. В эту ночь он добровольно выбрал тропу жизни и надел на нить своего ожерелья ч„рную, как листья ч„рного кл„на, жемчужину отречения, чтобы помочь жить женщине, так похожей на розовую магнолию... Я уже сказал, не сегодня - завтра объявят религиозный поход против меня. Что это означает, я лучше не буду тебе объяснять. Когда, доехав до дома жениха, увидели, что в повозке лежит только одна одежда Наль, - мгновенно известили муллу и дервишей и, посоветовавшись с ними, вернулись в мой спавший дом целой толпой с омерзительными криками, оскорблениями и угрозами. Я молча стоял среди этой разъяр„нной толпы. И наконец, воспользовавшись минутой относительного затишья, велел слугам вызвать старух, которые должны были вывести Наль в сад в условленное место, к жениху. Толпа ждала. Казалось, вс„ вокруг наполнено электрическими токами бешенства. Шли минуты, походившие на часы. Переполох в доме, конечно, давно разбудил всех на женской половине.

Вскоре шесть старух во главе со старой т„ткой Наль встали рядом со мной.

- Эти люди, - сказал я им, - обвиняют вас в том, что вы не Наль вывели в сад, а одну е„ одежду отдали жениху. И среди озверевших мужчин и дрожавших от страха и внезапно пришедших в бешенство женщин поднялся невообразимый вой. Обе стороны готовы были вцепиться друг в друга. Размахивая руками, вопя какие-то проклятия, старая т„тка Наль утверждала, что сама вложила руку Наль в руку жениха. Остальные подтверждали, что видели, как жених взял Наль на руки, и даже заметили, что он был слабоват для не„. Я посмотрел на жениха, он потупился и сказал, что ему не приходилось носить на руках женщин и что, действительно, Наль показалась ему тяжелее, чем он предполагал. На мой вопрос, дон„с ли он е„ и посадил ли в телегу, он указал на двух своих товарищей, людей большого роста и силы редкой, и сказал, что сам он едва смог донести Наль до калитки, что там е„ взял один из товарищей и дон„с до телеги; а в телегу е„ осторожно положили его рослые друзья. Пришлось мне и их спросить, была ли то Наль или только е„ одежда, которую они уложили в телегу. Оба утверждали, что несли невесту. Я стал уговаривать их разойтись, чтобы не привлекать к семейному скандалу внимание русских властей. Я читал смертельную ненависть в их глазах и нисколько не сомневался, что если бы не рассвело и не боялись бы они отвечать перед русским судом, - они бы прикончили и меня, и Али, и многих из моих домочадцев и гостей. По местным понятиям, весь позор падал на жениха. Он злобно посмотрел на своих рослых товарищей, какое-то подозрение вдруг мелькнуло в его глазах и, повернувшись круто к ним спиной, он грубо обругал их и быстро побежал к калитке.

Остолбенев на миг, все его товарищи, мулла и толпа, пришедшая с ними, - все бросились бежать вслед за женихом, натыкаясь друг на друга, валя кого-то с ног, застревая в узкой калитке. За стеной сада послышалась перебранка жениха с товарищами и муллой, несколько выстрелов, крики. Но калитка захлопнулась, ещ„ раз послышались крики, шум отъезжающей телеги, конский топот - и вс„ смолкло. Старухи были искренне убиты позором и несчастны. Они клялись и божились, что Наль сидела с подругами вечером за столом, что они сами накинули ей ещ„ и ч„рное покрывало поверх драгоценных уборов и наперебой рассказывали, как тяжело было жениху нести невесту, как он передал ношу товарищу и т. д. Я велел всем идти спать, сказав, что сам буду искать Наль, чтобы ни в дом, ни из дома в течение суток никто не входил и не выходил.

- Сейчас я уже имею известие, что твой брат и Наль едут благополучно в скором поезде в Москву. Но это не значит, что они уже спасены. Пока не доберутся до Петербурга и не сядут на пароход, отходящий с Невы в Лондон, - нельзя быть уверенным в их безопасности. Перейд„м теперь к твоей роли, - продолжал Али Мохаммед после короткого раздумья. - Ты невольно запутан в эту историю, как брат Николая, поскольку злой глаз религиозных фанатиков видит врагов во всех друзьях того, против кого объявляют религиозный поход. А друг - это каждый, кто близок или хорошо знаком с настоящими друзьями отвергаемого. К тому же дервиши решили, что похитил Наль незнакомый им хромой старик, и этот след может привести к тебе, а уж к Флорентийцу непременно. Ты, повторяю, свободен в сво„м решении. Ты можешь мне сейчас сказать, что желаешь остаться непричастным к этому делу, - и ты немедленно уедешь в К., - Али назвал крупный торговый город, - с письмом к моему другу, у которого ты прожив„шь недели две-три и верн„шься в Петербург. Если же хочешь помогать мне бороться за жизнь брата, - придется сказать сво„ решительное слово и начать действовать. Так закончил Али свой разговор со мной.

 






Date: 2015-05-22; view: 236; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2019 year. (0.015 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию