Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как противостоять манипуляциям мужчин? Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






Старший. В фойе Больницы Док помогает медсестре подвести к стойке регистрации старика, которого другая медсестра тут же начинает оформлять





 

В фойе Больницы Док помогает медсестре подвести к стойке регистрации старика, которого другая медсестра тут же начинает оформлять. Заметив мое появление, Док поворачивает ко мне.

— Не видел Харли? — спрашивает он.

— Нет, — не могу удержаться от улыбки. Харли вечно бегает от Дока, когда приходит время таблеток.

Док запускает пальцы в свои густые волосы, потом замечает мою улыбку и хмурится.

— Это не смешно. Харли необходимо регулярно принимать медикаменты.

Пытаюсь придать лицу серьезное выражение. Харли и вправду иногда становится нервным и мрачным, но мне кажется, что это всего лишь причуды творческой натуры, а никакое не сумасшествие, как считает Док. К тому же он мой лучший друг, и я не собираюсь его сдавать.

— И не подумаю! — кричит старик у стойки регистрации. Док резко разворачивается. Старик оттолкнул медсестру, которая поддерживала его, и теперь, наклонившись к той, что за столом, кричит: — Вам меня не заставить! Ничего я не болею и в больницу ложиться не собираюсь, так-то! — он завершает реплику резким кашлем и отхаркивается на пол.

— Ну, ну, спокойно, — увещевает Док, бросаясь к нему.

Старик поднимает взгляд — у него катаракта.

— Где моя жена? У вас?

— Стила не в Больнице, — Док кладет ладонь ему на руку. — Она здорова. А вот ты — нет.

— Ни черта подобного! — ревет старик, но буквально через мгновение глаза его стекленеют. Дыхание успокаивается, он горбится под тяжестью собственной одежды. И, когда Док убирает ладонь, я понимаю почему: он наклеил ему пластырь с успокоительным. Бледно-лиловый клейкий квадратик тут же начал действовать, сделав его смирным и кротким.

Устроив старика в кресле-каталке и отправив вместе с медсестрой к лифту, Док торжествующе ухмыляется в мою сторону. Я с трудом сглатываю. Док — хороший человек, но уж слишком привык все решать с помощью медицины. Он не жалует эмоции — любые. Ему нравится, когда все тихо, все под контролем.

Вот почему он так чертовски близок со Старейшиной. Они думают одинаково.

— Так что ты тут делаешь? — спрашивает Док, удостоверившись, что старик в лифте и уже на пути к лечению.



Ковыряю носком ботинка гладкий плиточный пол. Нет, я не собираюсь рассказывать о тайном лифте на четвертом этаже. Я даже сам не уверен, достаточно ли Орион убедил меня, чтобы попробовать отыскать его.

— Просто думал навестить Харли.

Док хмурится.

— Если найдешь его, отправь прямо ко мне. Уже давно пора принимать лекарства, — он бросает взгляд на часы на стойке регистрации. — Кстати, а ты свои принял?

Краснею. Не сказать, чтобы я особенно гордился тем годом, что прожил здесь. На третьем этаже, в Палате. Там лежат психически больные. Наверное, это меня жизнь с фермерами доконала. В детстве все было нормально, но чем дальше, тем острее я чувствовал, как отличаюсь ото всех — мне дела не было до зерна и коров.

(Помню, когда Док впервые прописал мне лекарства, я спросил: можно ли мне оставаться Старшим? В конце концов, это психическое расстройство! Целый год в Палате! Я уже был готов от всего отказаться, но Док со Старейшиной не позволили.)

— Утром принял, — пробормотал я. Лицо у меня пылало. Надеюсь, сестра за стойкой не слышала — что подумают о вожде, который сидит на лекарствах для психов?

Док вглядывается в меня.

— Все в порядке?

Звезды оказались фальшивыми, на корабле, видимо, есть тайный уровень, а Орион похож на меня сильнее, чем я готов признать, но да, все в порядке, потому что если Док решит, что что-то не в порядке, он просто даст мне еще таблеток. Киваю головой.

Кажется, Дока это не убеждает.

— Я знаю, тебе трудно. Ты другой.

— Не такой уж и другой.

— Другой, и сам это знаешь.

Пожимаю плечами. Лифт возвращается в фойе, и, к счастью, Док позволяет мне сбежать от разговора в пустую кабину.

Войдя внутрь, я поднимаю руку к круглой кнопке четвертого этажа, но потом все же нажимаю на третий. Прежде чем приниматься за поиски таинственного второго лифта, наверное, надо бы проведать Харли, раз он до сих пор не принял лекарства.

Настроение поднимается вместе с лифтом. Если забыть о Доке, Палата — мое любимое место на корабле. Здесь все мои друзья. Лифт чуть трясется, останавливаясь, и мягко открывшиеся двери пропускают меня в комнату для отдыха на третьем этаже. Я улыбаюсь так широко, что щеки болят. Хоть в Палате и живет полно психов, нигде больше я не чувствую себя дома.

На рукав капает краска. Поднимаю взгляд Харли, который, размахивая кистью, сражается с холстом. Место, где он сидит, окружено кольцом красных и синих брызг.

— Харли, привет. Тебя Док ищет.

— Не до него сейчас... — Бросает на меня взгляд. — Сорок девять, двести шестьдесят четыре. — И, снова повернувшись к холсту, атакует его кистью. Криво ухмыляюсь. Харли всегда точно знает, когда корабль прибудет на место назначения. Большинство здесь — в Палате я имею в виду — следят за этим сроком, но если спросить Харли, я уверен, он выдаст не только точное количество лет (сорок девять) и дней (двести шестьдесят четыре), оставшихся до посадки, но даже минут и секунд.



Уворачиваясь от разлетающейся во все стороны краски, я подбираюсь поближе, чтобы заглянуть ему через плечо. В ярко-синем море плавает золотая рыбка, но блеск рыбьей чешуи сливается с искрящейся водой, словно рыба становится водой, а вода переходит в рыбу. Харли использовал удивительные цвета — никто другой не додумался бы до такого. Глаза у рыбы ярко-зеленые, почти желтые, словно нефрит, смешанный с золотом. Чешуя сияет так же ярко, но каждая чешуйка обведена по краям кроваво-красным, который, казалось бы, должен диссонировать с более светлыми красками, но на деле выходит наоборот. Красный делает их более живыми, и появляется ощущение, что вода вот-вот прольется с холста, а рыба поплывет мимо наших колен.

— Мне нравится, — признаюсь я после долгого молчания. — Правда. Офигительно.

Харли что-то мычит в ответ. Когда на него находит стих, говорить с ним бесполезно. Даже когда Док найдет его — а он найдет, — придется попотеть, чтобы заставить Харли принять лекарства.

Вокруг меня царит этакий творческий хаос. Комната наполнена произведениями искусства в разной степени готовности. Вообще, обычно здесь здорово. Но сейчас все слишком заняты каждый чем-то своим: появляется ощущение, что я тут лишний — все что-то делают, а я просто стою и пялюсь.

— Пока, — говорю я, но Харли даже не замечает.

Входя в лифт и нажимая кнопку четвертого этажа, я чувствую легкий укол совести. Старейшина хотел, чтобы я выяснил третью причину разлада, а я определенно отвлекся.

«Но ведь ложь — тоже причина разлада», — мрачно думаю я, когда двери лифта открываются.

На четвертом этаже тихо. Минуя двери по обе стороны коридора, я направляюсь прямо к концу. Кладу ладонь на дверную ручку. Она точно будет заперта. На четвертом этаже все двери заперты. Я здесь уже был, уже проверял каждую из них.

Но ручка поворачивается, как и говорил Орион, открывая взгляду небольшую комнатку. В ней — письменный стол, какой-то металлический ящик и у дальней стены...

Еще один лифт.

Над кнопкой вызова установлен биометрический сканер. Какая-то часть меня уверена, что он меня не пропустит. Старейшина закрыл мне доступ в свои покои и в машинное отделение. Хоть мне и позволено разгуливать по остальной части корабля, я все же не могу не думать, что сюда Старейшина меня тоже не пустит. Но когда провожу большим пальцем по панели сканера, дверь тут же открывается.

Внутри пять кнопок: по одной для каждого этажа и еще одна — на ней стоит буква «К». «К»? Это еще что такое? Вызываю в памяти схемы, которые показывал Орион. Там было отделение, помеченное как «кодов.», но ведь лифт идет не туда, а в какое-то «Хранилище». Кладу палец на кнопку «К», но не нажимаю, а просто провожу по очертаниям буквы. До сих пор не верится, что на корабле и вправду есть еще один лифт, и ведет он на тайный уровень.

Наклоняюсь вперед, всем весом нажимая на кнопку. Двери закрываются. Лампочка над входом мигает на каждом этаже. Третий. Второй. Первый.

Свет гаснет. Первый этаж остался наверху. Считаю секунды. «К» все не загорается. Лифт продолжает опускаться. Прошло уже вдвое больше времени, чем обычно требуется, чтобы попасть с одного этажа Больницы на другой... втрое. Целая минута. Насколько же огромен «Годспид»?

Лифт, слегка качнувшись, останавливается.

Двери открываются.

Я делаю глубокий вдох и ступаю на уровень, которого вообще не должно быть.

Темно.

— Свет, — командую я, нажимая на вай-ком, но ничего не происходит.

Двери лифта закрываются, лишая меня тусклого света лампы. Коснувшись рукой ближайшей стены, чтобы не заблудиться, натыкаюсь пальцем на плотный кусок пластика. Включается сначала одна мерцающая люминесцентная лампа, потом другая, и еще, словно светящиеся костяшки домино на потолке. Хм. Выключатель. Я такие видел только на пленках и на видео про технологии Сол-Земли. Управление кораблем переключили на вай-комы задолго до Чумы.

Здесь такой простор, что даже странно. Похоже вообще-то на уровень хранителей — полно места, и никто его не использует. Здесь, как и в Большом зале, могли бы уместиться плечом к плечу все жители корабля. Налево — закрытая дверь, направо — коридор. Все вокруг металлаческое. Форма уровня удивляет даже сильнее, чем размеры — он сужается кверху, как купол. Не знаю, почему потолок так выгнут — ведь пол уровня над ним плоский, но сквозь изгибы проходит множество массивных железных труб.

Огромное помещение заполнено рядами маленьких металлических дверей. Ряды, словно старые книжные полки с Сол-Земли в задней части Регистратеки (конечно, скрытые от фермеров), выдаются из стен, чтобы удобнее было просматривать, но, что бы там ни хранилось, оно надежно скрыто за квадратными дверцами на тяжелых петлях. Воздух здесь прохладнее, и стены словно бы тише. Кажется, будто это место создано не для людей, и единственный разрешенный здесь звук — шепот.

Иду по ближайшему проходу. По обе стороны от меня дверцы, они пронумерованы, неаккуратно подписаны белой краской. В нижней части каждой дверцы выбит прямоугольник. Вглядываясь, я понимаю: это флаги стран Сол-Земли — где-то штук шесть разных. В конце этого ряда в металле выбиты три буквы: ФФР. Те же, что на навигационной карте. Все это очень старое — часть изначального дизайна корабля. Касаюсь двери номер тридцать четыре и пытаюсь повернуть тяжелый рычаг, но вдруг краем глаза замечаю красный огонек.

Одна из дверей уже открыта. Из нее, словно язык, высовывается длинная металлическая полка, на которой покоится узкий прозрачный контейнер со льдом, испещренным голубыми искрами. Во льду, тихо и недвижимо, словно сама эта пустая комната, лежит девочка.

Меня так гипнотизируют ее волосы, что я подхожу ближе. Они просто огненные. Я никогда раньше не видел рыжих волос, только на картинках, и фотографиям не под силу передать живость этих сияющих нитей, запутавшихся во льду. Харли как-то стащил из Регистратеки альбом, и часть картин в нем изображает стога сена в разное время дня. Он показал мне последний стог — покрытый снегом и освещенный закатным солнцем. Харли был от него просто без ума и все расхваливал художника, которому пришло в голову рисовать при разном свете. Я сказал, что это все бред, потому что свет либо есть, либо его нет, а он сказал, что это просто я — придурок и что на Сол-Земле есть закаты и рассветы, потому что солнце — это не просто яркая лампа в небе. Оно двигается, прямо как живое.

Волосы этой девушки сияют ярче, чем лучи солнца Сол-Земли, изображенные художником, которого Харли считает самым гениальным человеком всех времен.

Протягиваю руку к ее стеклянной ловушке и только тогда понимаю, как тут холодно. С дыханием изо рта вырываются белые облачка пара. Пальцы липнут к замороженному стеклу.

Я не могу оторвать от нее взгляда. В жизни не видел ничего более красивого... и странного. Кожа у нее бледная, почти полупрозрачная, и едва ли это только из-за льда. Кладу ладонь на крышку стеклянного контейнера, прямо над ее сердцем. Моя кожа на фоне ее светящейся белизны кажется темной тенью.

Эта девушка, определенно, не нашей расы. Она не похожа ни на кого на «Годспиде». Ее кожа, волосы, ее возраст — моя ровесница! — ее фигура... она невысокая, но стройная, от изгибов бедер и груди захватывает дыхание.

Разве может она вписаться в наш моноэтнический мир-без-различий, который Старейшина считает залогом вечного процветания?

Впиваюсь глазами в ее тело, потом снова поднимаю взгляд на груди. Лед там немного мутный, словно дразнит меня, но я вижу их пышность и думаю — если их согреть...

— Старший! — я отпрыгиваю от контейнера в таком испуге, как если бы красавица внутри вдруг неожиданно проснулась.

Но это всего лишь Док.

Что ты здесь делаешь? И как сюда попал? — Пауза. — Как ты вообще узнал об этом месте?

— На лифте приехал, — пытаюсь говорить уверенно, но сердце громко бьется о ребра.

— Тебе сюда нельзя, — хмурясь, он касается кнопки вай-кома за левым ухом. — Исходящий вызов: Старейшина.

— Нет! Не зови Старейшину! Я ухожу! — Но мне не хочется уходить, я хочу еще полюбоваться на девушку с волосами цвета заката.

Док качает головой.

— Это опасно. Стоит коснуться одной кнопки, — он кивает в сторону маленького черного ящика у головы замороженной девочки, — и ты бы ее разбудил.

Смотрю на ящик. Выглядит он довольно просто. На верхней панели — три кнопки: ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ ПУЛЬС, ПРОВЕРКА ДАННЫХ и, под прозрачным защитным колпаком с биометрическим сканером, желтая кнопка с надписью РЕАНИМАЦИЯ. Провода из него идут в стеклянный контейнер, и я следую по ним взглядом прямо к ее вишневым губам.

— Я не буду ничего трогать, — обещаю я, но Док уже отвернулся.

— Старший здесь, — говорит он, и я знаю эти слова не для меня, а для Старейшины, с которым он связался по вай-кому. — Да, — говорит Док. Пауза. — Черт его знает, — он снова окидывает меня взглядом, таким холодным и оценивающим, какого я не видел с тех пор, как был его пациентом. Док касается вай-кома, и связь прерывается. Совсем скоро Старейшина явится сюда и за шкирку утащит меня обратно в учебный центр.

— Кто это? — спрашиваю я. Нужно узнать все, что возможно, пока еще возможно.

Док прищуривается, по-прежнему глядя на меня, но потом наклоняется и смотрит на металлическую дверцу.

— Номер сорок два. Я сегодня проверял всех сороковых, просто смотрел, чтобы все было в порядке, — качает головой. — Нужно было сначала закончить, а потом подниматься в Палату, — бормочет он себе под нос.

— Сороковых?

Док поднимает на меня взгляд.

— Они все пронумерованы.

— Да, это я заметил, — нетерпеливо перебиваю я. — Но в чем смысл? Зачем здесь пронумерованные двери и замороженные люди?

Док смотрит на девушку с закатными волосами.

— Спроси у Старейшины.

— Я спрашиваю у тебя.

Док поворачивается ко мне.

— Я отвечу, если ты скажешь, как попал сюда. Все двери, ведущие к лифту, заперты.

— Та, что на четвертом этаже, была открыта.

Он прищуривается.

— И ты просто случайно наткнулся на незапертую дверь на четвертом этаже?

Секундное колебание.

— Я нашел в Регистратеке чертежи корабля. Там был второй лифт.

Я не выдам Ориона. Он не виноват, что я попался.

Док напряженно думает — вид у него отсутствующий.

— Так все-таки, — повторяю я, снова глядя на нее. — Кто это?

Док проходит мимо ее стеклянного контейнера к столу у дальней стены и возвращается с пленкой. Запускает программу, вводит код и прикладывает указательный палец к идентификатору личности. Потом что-то набирает одной рукой.

— Номер сорок два, сорок два. Ага. Она из второстепенных.

— Что? — наклоняюсь так, чтобы мое лицо оказалось вровень с ее. Словно кто-то вылил желтые, оранжевые и красные чернила в стакан с водой — вот такие у нее волосы; пряди вьются, водопадом струятся с головы, концы сворачиваются в спирали на дне контейнера, Как может быть второстепенным человек с волосами цвета заката?

— Ее родители, по-видимому, специально запросили для нее место, — продолжает Док, прокручивая файл на пленке. — Они, кажется довольно важные птицы: мать — биоинженер, у отца — серьезный армейский чин. Повезло ей. Не многим второстепенным позволили лететь. Места для груза не так много.

Удивленно моргаю. Она — груз? Второстепенный груз?

— Зачем она здесь? Все они — зачем? Зачем нам нужен целый уровень замороженных людей?

— Об этом, — Док убирает пленку, — ты спросишь Старейшину.

— Как будто его словам можно верить, — шепчу я девушке с закатными волосами. Док не слышит.

Интересно, какого цвета у нее глаза. Сощурившись, разглядываю сквозь лед. Ресницы мне видно — они длинные и рыжевато-желтые... Черт! Я не подозревал даже, что такие ресницы вообще бывают! — но веки плотно запечатаны. Ясно только одно: если кожа у нее белоснежная, волосы огненные, а ресницы — оттенка солнечных лучей, то кто знает, какие цвета могут жить в ее глазах?

— Старший.

Не нужно оборачиваться, чтобы понять, что это сказал Старейшина, но я все же поворачиваюсь к нему лицом, не отрывая ладони от стеклянного контейнера, словно я в силах защитить девушку от его взгляда.

— Как ты сюда попал? — отрывисто спрашивает Старейшина. Он сердится, но я не уверен, что на меня.

Прежде чем я успеваю открыть рот, Док заявляет:

— Должно быть, я оставил дверь незапертой. Медсестра не могла найти одного из пациентов, которым пора было принимать лекарства, я отвлекся и забыл об осторожности.

Ну, это вовсе чепуха. Я ведь знаю, что Док не оставлял дверь на четвертом этаже открытой — он ведь не знал, как я сюда добрался. Но все же во мне шевельнулось уважение: чтобы солгать Старейшине, нужно немало храбрости.

— Идем, — говорит мне Старейшина.

— Я хочу знать, почему она... почему здесь столько замороженных людей. Зачем они? Откуда взялись? Почему она так отличается от нас?

Старейшина обращает свой ледяной взгляд на девушку с закатными волосами. Потом медленно поднимает глаза на меня.

— Она такая, потому что родилась на Сол-Земле. И остальные тоже. А теперь идем.

— Но...

— Идем, — развернувшись, он направляется к лифту. Идет он быстро, и при ходьбе прижимает кулак к бедру раненой ноги.

Я следую за ним, покорно, как всегда.

 

Эми

 

Но порой мне снятся хорошие сны.

Удивительные сны. Прекрасные. Сны о новом мире.

Я не знаю, каким он будет. Никто не знает. Но в кошмарах новый мир почти не появляется — я почему-то уверена, что он похож на рай.

 

Ради него не жаль оставить Землю.

 

Там тепло. Я всегда первым делом замечаю тепло.

 

Во сне я просыпаюсь, и я дома.

 

Бабушка на кухне делает блинчики. Она всегда добавляет в тесто немного сиропа, поэтому в кухне уже витает липко-сладкий запах. Он ассоциируется у меня с домом.

Бабушка поднимает на меня глаза и улыбается...

 

Иногда сон обрывается прямо на этом, потому что снова увидеть бабушку — это слишком уж невероятно...

 

Она улыбается, и, кажется, все морщинки у нее на лице разглаживаются.

— Идем! — зовет папа. На нем спортивные штаны. Он слегка подпрыгивает на месте, кроссовки скрипят по линолеуму. Сзади подбегает мама в шортах и спортивном топе...

 

А иногда он обрывается здесь, потому что мама никогда со мной не бегала, мы с папой всегда были вдвоем...

 

И мы бежим.

Бежим по новому миру, который простирается вокруг. Он всегда прекрасен. Как если взять все самое лучшее с Земли и сделать еще лучше. Песок на пляжах не скользит под кроссовками, а вода не синяя, а золотая. Ветер в тенистых лесах пахнет лимоном и медом, а их необычные пушистые обитатели всегда охотно с нами играют. В пустынях возвышаются скульптуры из песка, из которых льются родники со сладкой, вкусной водой.

Новый мир всегда прекрасен, всегда совершенен.

 

Если мне везет, сон длится и длится.

 

Но везет мне не всегда.

 

Мы бежим, и дорога начинает изгибаться. Мы поворачиваем обратно. Я вижу дом — в нем что-то есть от дома во Флориде, где мы жили когда я была маленькая, но он кирпичный, как наш дом в Колорадо, и бабушка на крыльце машет нам рукой и зовет внутрь.

Мама сворачивает с дороги и идет к дому.

— Пойдем, — зовет папа и взбегает вверх по ступенькам крыльца.

Но я не могу перестать бежать. Ноги отказываются повернуть в сторону дома.

Я не могу остановиться.

Остается только снова и снова бегать по кругу в этом прекрасном, безмятежном и совершенном мире.

Я пытаюсь остановиться. Все кружу рядом с домом, а там мама, бабушка и папа едят блинчики. Иногда Джейсон тоже там, а еще моя собака, которая была у меня в детстве, и друзья из школы.

А я не могу остановиться.

 

Потому что иногда даже сны о новом мире превращаются в кошмары.








Date: 2015-05-18; view: 101; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2018 year. (0.022 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию