Главная Случайная страница



Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?


Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника







Русским читателям 3 page





«Всякое нарушение истины есть не только некоторый род самоубийства для души, свершающей такое преступление, оно есть притом удар кинжала в самое сердце человеческого общества».

«Мы выдумали очень громкие слова для прикрытия нашей чувственности, но никакой талант в мире не может облагородить привычек невоздержания. Даровитые, люди делают вид, что нарушение чувственных законов считают пустяками в сравнении со своим благоговением к искусству, но искусство вопиет за себя и уличает их, что никогда не наставляло ни на кутеж, ни на разврат, ни на наклонность собирать жатву там, где ничего не было посеяно. Искусство их понижается с каждым понижением нравственности; умаляется от каждой погрешности против здравого смысла. Пренебрегаемые основы мстят своим презрителям, и пренебрегший малыми вещами погибнет от несравненно малейших».

«Когда убедимся мы, что вещь, сказанная словами, нисколько ими не утверждена? Она утверждается сама собою, по своей внутренней ценности; не то никакие риторические фигуры правдоподобия и словопрения не придадут ей характера неоспоримой очевидности. Только жизнь порождает жизнь. Я не думаю, чтобы доводы, не трогающие меня за живое, не касающиеся сущности моего бытия, могли чрезвычайно поразить других людей. Писатель, извлекающий свои сюжеты из всего, что жужжит "вокруг ушей, вместо того, чтобы выносить их из своей души, должен бы знать, что он потеряет гораздо более, чем выиграет. Когда его друзья и половина публики откричит: что за поэзия! что за гений! — вслед за тем окажется, что это пламя не распространяет никакой живительной теплоты. Не шумные чтецы только что появившейся книги устанавливают ее окончательный приговор, его изрекает публика неподкупная, бесстрашная, неподвластная пристрастию; публика похожая на небесное судилище. Блекмор, Коцебу, Поллокс могут продержаться одну ночь, но Моисей и Платон живут вечно.

...Точно так же, по глубине чувства его внушившего, может быть разочтено впечатление, производимое поступком.

«Мать всякого подвига есть мысль, и самая плодотворная деятельность совершается в минуты безмолвия. Не шумные и не видные факты женитьбы, выбора и снискания должности, поступления на службу кладут на нашу жизнь неизгладимый отпечаток; его производит тихая дума, посетившая нас во время прогулки, — у опушки леса, на окраине дороги, — дума, которая, обозрев всю нашу жизнь, дает ей новый оборот, говоря: «Ты поступил так, а лучше бы поступить иначе». Такой обзор, или, лучше сказать, такое исправление предыдущего, есть сила неизменная; она похожа на толчок, данный телу, но она направлена на нашу внутреннюю жизнь и сопутствует ей до последних пределов».



«Человека постоянно мудрого нет; неперемежающаяся мудрость существует только в воображении стоиков. Возвышенность надежд и ожиданий — вот по чему познается мудрец, потому что предугадание сокровищ вселенной есть залог вечной юности».

«Наша жизненная стихия — истина; но если человек вперит внимание на один из частных видов истины и долго и исключительно посвятит себя на рассмотрение одного этого вида, — истина становится не истиною, она развенчивается, она делается похожа на ложь. Как несносны френологи, грамматики, фанатики политические и религиозные, вообще всякий смертный, обуянный одной идеей и потерявший от нее равновесие рассудка. Это уже начало безумия. Каждая мысль может стать темницею».

«Природа человека симметрична, она не любит ни односторонности, ни крайностей. Добрый человек должен быть в то же время и человеком мудрым, и великий политик— человеком великого простосердечия. Поэзия и благоразумие должны бы быть тождественны. Если бы эта тождественность существовала на деле, законодателем был бы поэт, и самое выспренное лирическое вдохновение служило бы не поводом к укору и к оскорблению, а к обнародованию кодекса просвещения и гражданственности, к распределению трудов, занятий и назначений каждого дня».

«Теперь все свойства непримиримо разлучены; но пора бы им помириться. Возможно ли, чтоб благоразумие, доставляющее внешние блага, было предпочтительною наукою такого-то кружка людей, между тем как другой кружок посвятит себя изучению героизма, святости и тому подобное? Не знаю, убедятся ли когда-нибудь в том, что весь материальный мир образован из одного газа, — водорода ли, кислорода; но мир нравственный положительно выкроен из одного целого — неделимого; начните откуда угодно, вам скорее придется удостовериться, что необходимо протвердить десять нам данных заповедей».

«Правила умственных обязанностей совершенно параллельны правилам обязанностей нравственных. полное самоотвержение требуется от мыслителя, как и от поборника святости. Мыслитель должен возлюбить истину: за нее отдать все на свете и предпочесть горе и бедствия, если они необходимы для приращения сокровищ его мысли».

«Гений всегда религиозен: он получает больше души, нежели другие люди, и не кажется от того анормальным, но более человечным. Все великие поэты так полно человечны, что это достоинство превосходит все прочие их совершенства».



«Ход событий превращает в разорительную дань самую прибыльную ложь, тогда как искренность оказывается наилучшею политическою мерою, потому что, вызывая откровенность, облегчает взаимные отношения и превращает сделку в дружбу».

«Мир полон дней Страшного Суда. Ни одно искреннее слово не пропадает даром, ни одно движение великодушия не исчезает бесследно. Попробуйте скрыть тайну от того, кто имеет право знать ее, — не успеете: сама тайна выскажется ему. Если вы не хотите, чтоб некоторые ваши поступки были известны, — не делайте их. Тут не поможет ни укрывательство, ни самообладание. Есть обличения и во взгляде, и в пожатии руки. Зло осквернило этого человека и уничтожает все добрые впечатления, которые он еще производит. Не знаешь, почему нельзя ему довериться, но чувствуешь, что довериться нельзя. С другой стороны, прекрасной душе нечего опасаться, чтобы тайные дела ее бескорыстия, справедливости и любви могли оставаться без сочувствия. Одному, по крайней мере, человеку известно и доброе дело, и благородное намерение, его внушившее, но он уверен, что скромное умалчивание послужит ему лучше подробных рассказов. Этот свидетель похвального поступка — он сам, его свершитель. Он заявил им свое благоговение к законам вечным, и законы вечные, в свою очередь, воздали ему невозмутимым миром и самодовольством».

«Всю жизнь мучимся мы суеверным страхом, что нас проведут, обманут. Не бойтесь! Есть, есть третье

лицо, безмолвно присутствующее при всех наших сделках и соглашениях: оно берет на себя ответственность за всякое условие, оно наблюдает за тем, чтобы всякая честная услуга получала свою надлежащую мзду. Это третье лицо — дух наших действий».

«... Ничто великое не свершается без восторга. Пути жизни дивны: в обхождении с нею нужна доверенность». «... Мы взаимно распознаем, каков дух в каждом из нас. Иначе как объяснить, на чем основана способность отгадывать настоящий характер человека, хотя он ни словами, ни делами не обнаружил его? И мы до такой степени постигаем друг друга, что от нас не скрываются оттенки действий и слов, внушенных прекрасным побуждением или вынужденных обстоятельствами. Но кто здесь судья? Не ум наш, не хитрость, не знание. Сама сущность жизни и данная ей проницательность наделены этим диагнозом».

«... Неразрывная связь между добром и природою неволит все и всех смотреть на порок враждебным оком. И прекрасные законы, и все существующее в мире преследуют и бичуют злодея. Он более, чем мы с вами, убежден, что все на земле подчинено только истине и добру; что на всем ее протяжении нет места для негодяя, нет места для тайны. Преступление совершено, и кажется, будто по всей земле разостлана та легкая пелена снега, которая указывает охотнику, куда пробежал заяц, порхнула куропатка, где скрылась белка, лисица С другой стороны, закон возмездия служит несокрушимою опорою всякому действию чистосердечия. Великодушный человек обладает верховным благом, которое, как огонь, все очищает и все заставляет являться в настоящем виде, так что ничто не в силах ему повредить. Раз-личные бедствия, болезни, обиды, нищета, делаются его благоприятелями: «Воды приносят, ветры навевают мужу-добра силу, бодрость, превосходство; а между тем сами по себе воздух и вода — ничто».

«Вообще, всякое несчастье, не одолевшее нас, становится нашим благодетелем. Мы вбираем в себя силу искушения, которое мы превозмогли: так житель Сандвичевых Островов думает, что в него входят крепость и отвага убитого им неприятеля.

«... Не по деспотическому определению, а вследствие условий человеческой природы лежит покрывало на завтрашнем дне. Оно приучает детей земли довольствоваться днем настоящим, сдерживать недостойную пытливость, жить и трудиться, трудиться и жить, предавая себя течению времени, которое внесет нас в глубокие тайны вечности и природы. Душа предлагает нам на изучение одну задачу: причины и последствия. Упражняясь в ней, в труде и в жизни, мы незаметно вступим в новый круг отношений, где вопрос и ответ уже безразличны.

«... В нравственном чувстве заключается залог и умственного усовершенствования. Люди, освоившиеся со смирением, со справедливостью, с истиною, с жаждою лучшего, уже стоят на выси, до которой не достигают ни науки и искусства, ни красноречие и поэзия, ни ловкость и деятельность. Нравственная чистота идет впереди этих благовидных отличий, которым мы придаем столько цены. Добрые, простые души, будто вследствие неразлучной способности парить, возносятся не к такому-то роду добра, но к сути всякого добра, приближаясь к Вседержителю. Сердце простодушное и вверившее себя Всевышнему уже состоит в связи со всем, что сотворил Он и достигает до божественного поприща, несмотря на своеобразность первоначальных способностей и познаний, потому что, возвысившись до первого и первенствующего факта любви божественной, мы из далеких пределов внешней окружности мгновенно переносимся в самое средоточие вселенной; оттуда обозреваем мы причуды и начала, оттуда царим над всем созданным, которое есть не что иное, как слабое и тусклое отражение действительности»

«... Одним повиновением законам высшим можем мы достигнуть праведности и героизма. Вера и любовь, или, лучше сказать, верующая любовь, одна в состоянии облегчить невыносимое бремя забот и раздумий.

О братья мои, Бог существует! В средоточии вселенной есть Дух, который до того царит над всем человечеством, что никто не нарушит порядка мироправления. Этот Дух до того преисполнил все созданное неизочтимыми благами, что, следуя Его велениям, мы благоденствуем; если же хотим нанести вред Его созданиям, наши руки опускаются онемелыми или раздирают собственную грудь нашу. Весь ход вещей, весь их порядок научает нас верить. Нам нужно только повиноваться».

Возмездием доказывается кругообразное свойство каждого человеческого действия. «Еще с детства, — говорит Эмерсон, — мне хотелось написать кое-что об этом предмете, о котором жизнь поучает нас лучше, нежели богословие. Недавно опять возбудилось во мне это желание, по случаю проповеди, в которой излагалось, что нечестивцы имеют здесь дома, деньги, а праведники живут в нищете, в пренебрежении, но пусть подождут: их ожидает вознаграждение. Чем? — не капиталами ли, не шампанским, не страсбургскими ли пирогами?»

«Если награда добрых состоит в назначении благословлять и молиться, любить людей, помогать и служить им, так не то же ли делают они и теперь?.. Но ослепленный проповедник, вместо того, чтобы поставить человека лицом к лицу с вечною Истиною, вместо того, чтобы показать, какими сокровищами может обогатиться душа, каким могуществом окрылиться благая воля, ставил пред Судилище — мертвецов, и на этом основании водружал два знамени: для добра и для зла, для успеха истинного и подложного. Верование в возмездие, — продолжает он, — могло бы указать людям один из лучей Божества, вездесущее присутствие Мироправителя; такое верование могло бы наполнить душу человека морем любви и приблизить его к достойному сообщению с Тем, Который был, есть и будет. Оно могло бы сделаться путеводною звездою, и в часы мрака, на трудных путях жизни, предохраняло бы нас от многих заблуждений, даже от погибели».

... Все во вселенной проникнуто нравственным началом. Эта сила всемогуща. Все существующее в природе чувствует над собою ее власть: она в мире, и мир через нее произошел. Она вечна, она не медлит правосудием и неуклонно держит весы между всеми отделами жизни: «боги всегда остаются в выигрыше». Каждый поступок уже содержит в себе свою реакцию, или, говоря иначе, каждый поступок совершается под двояким видом: во-первых, в сути, то есть в своей действительной природе; во-вторых, в факте, или в природе мнимой, кажущейся. Люди называют возмездием факт, тогда как беспосредственное возмездие неразлучно с сутью и видимо только душе.

... Закон возмездия правит странами и народами, и ни на йоту не уклоняется от своей цели. Против него тщетно злоумышлять, строить козни, придумывать средства обороны: сама суть вещей не поддается продолжительному дурному руководству. Гибельный произвол, пошлая искусственность не благославляются долготою дней. Бедствия, причиненные злом, могут быть скрыты, но они существуют и непременно выйдут наружу. Раны, нанесенные обидою, могут выказаться не сразу после обиды, но они выкажутся, потому что это обида положительно нанесла их.

«... Проступок и кара растут на одном стебле. Кара — это плод, который, сам того не зная, срывает виновный в одно время с цветком наслаждения, прикрывающим плод. Причина и следствие, средство и конец, семя и плод — ничто из этого не может быть разрознено одно с другим, потому что последствие уже содержится в причине, конец предсуществует в средстве, а плод в семени».

«А между тем, мы, тогда как мир силится воспроизвести единство и удержать его неприкосновенность, — мы пытаемся действовать частями, отрывками, все разрознить, всюду прибрать к рукам то одно, то другое. В угоду чувственности мы отделяем, например, материальное наслаждение от потребностей сердца и ума, и наша наивность все тщится разрешить задачу, как бы похитить чувственную усладу, чувственное могущество, чувственный блеск, помимо нравственного наслаждения, нравственной твердости и нравственной красоты».

«... Душа говорит есть надобно — и тело задает себе пиры. Душа говорит: мужчина и женщина составят одну плоть, один дух — а тело соединяется с одною плотью. Душа говорит: властвуй над всем для торжества добра — а тело похищает власть для порабощения всего своим целям. Сильно борется душа наша за то, чтоб жить, чтоб действовать наперекор всем противопоставляемым препятствиям. Этот факт должен бы сделаться нашим единственным руководителем, и тогда бы все прочее воссоединилось и спаялось: и могущество, и радости, и знание, и красота. Но как поступаем мы? Нет такого индивидуума, который бы не обосабливался и не искал во всем себя; он торгует, ездит верхом, наряжается, пирует, правит миром — напоказ. И как не возвеличивать себя людям! Как не гоняться им за богатством, за властью, за саном, за знаменитостью, тем скорее, когда они мнят, что, сделавшись сильны и богаты, они станут вкушать в мире одни сласти и обойдут другую его сторону — горечь. Но закон природы не поддается такому дележу, и приходится признать, что от начала мира даже до сего дня ни один подобный посягатель не имел ни малейшего успеха. Лишь только мы попробуем выделить себе часть из целого, то наберем себе удовольствий — без удовольствий, доставим себе выгоды — невыгодные, облечем себя властью — не властвующею».

«... Жизнь наша обставлена условиями, которых обойти нельзя и которые глупцы стараются обойти. Они хвастаются тем, будто подобные условия им неизвестны и их не касаются; но их похвальба на одних только устах, между тем как их душа испытывает весь фатализм этих постановлений. Если они увернутся от них с одной стороны, то будут задеты ими с другой, и в самое живое место. Если они, по-видимому, выскользнули совершенно, это знак того, что в них погублена настоящая жизнь, что они продали, предали самих себя, и тогда карою им — окончательное омертвение. Велика ошибка домогаться каких-бы то ни было благ, помимо неразлучных с ними обязанностей: лучше не приниматься за невозможное осуществление Если же безумие вовлечет кого в подобную попытку, тогда противозаконность восстания и хищения немедленно и неотвратимо ведет за собою помрачение чистого разума: человек перестает видеть Бога во всей Его полноте, в каждом из предметов; они станут представлять ему тогда одну чувственную приманку, а он будет лишен способности распознать в то же время невыгодную сторону таких приманок Он увидит голову сирены, хвоста же дракона не увидит и возмечтает, что добыл то, что ему хотелось и отвязался от того, что не было ему в угоду. О как таинственны пути твои, живущий на небесах Господи! Неустанные судьбы твои наводят слепоту на глаза людей, предающих себя необузданным влечениям!» (Блаженный Августин).

«Со всякого излишества, со всякого злоупотребления видимо и невидимо взимается пеня. Какова чистая прибыль человека, получившего сотни одолжений и не оказавших ни одного? (Это считает Эмерсон единственною мерзостью во вселенной.) Или что приобрел этот лентяй, тот хитрец, пробавляющийся вещами, лошадьми, деньгами своего соседа? Не тотчас ли образуется неравенство отношений? С одной стороны, обозначается зависимость, с другой — превосходство; и часто приходиться убеждаться, что лучше бы отбить себе ноги о мостовую, чем влезать в карсты добрых людей.

... Платите за все, не то, рано или поздно, придется выплатить долги сполна. Люди и события могут протесниться между вами и правосудием, но это только на время: вы все-таки должны будете расквитаться.

«... Вследствие незыблемого действия и противодействия все имеет свою двоякую сторону, и обман не удерживается нигде. Вор обкрадывает самого себя, мошенник плутует над самим собою, потому что подлинная чистая плата за труд — это добро и знание; наружным признаком служит им благосостояние и общественное доверие Конечно, эти признаки можно украсть и подделать, как фальшивые ассигнации, однако же того, что они представляют, то есть добра и знания, не украдешь, не подделаешь. Эта цель труда достигается только действительным упражнением способностей духа и повиновения побуждениям чистым и бескорыстным. Плуту, игроку, тунеядцу ли захватить эти блага, это понимание природы физической и нравственной, которые даются рачительности и неутомимости добросовестного труженика? Закон природы таков: соверши это дело, и ты обогатишься силою, скрытою в нем; у тех же, которые дела не делают, откуда возьмется их сила!

«... Мы ошибочно думаем, что зло не получает здесь своей мзды, потому что преступник упорствует в своем пороке и не сознается в своей каре, потому что видимый суд редко над ним совершается, потому что ни пред ангелами, ни пред людьми он не расторгает гласно своей связи со злоупотреблением. Но чем более таит он в себе лжи и коварства, тем более утесняет свое настоящее бытие, и рано или поздно, уличение в дурных делах сделается ясно и для его понимания; мы можем не видеть этого, но мертвящие следствия зла лягут верным итогом на счетах вечного правосудия».

«... Мы сказали, что за всякое внешнее благо платить следует (заботами, тяжелою ответственностью и проч.), и если оно досталось вам незаслуженно, без пота и труда, то может и исчезнуть при первом дуновении ветра. Тем не менее, все блага, какие только есть в мире, принадлежат душе и могут быть куплены на монету, подлинную, узаконенную, отчеканенную и пущенную в оборот самою природою, то есть ценою труда, от которого не отопрется ни наше сердце, ни голова».

«... Но за вечные блага добра и мудрости не взимается никакая пошлина. Мы не покупаем ценою какого бы то ни было лишения наших приобретений духовного усовершенствования. Не положена пеня за добро и его действия; не положена пеня за мудрость: добро и мудрость — не что иное, как придаток вечного Естества к отдельному естеству человека. В любви, в знании, в красоте не может быть излишеств, когда созерцаешь эти свойства и эти дары в их чистейшей сущности. Я есмъ, в точном смысле слова, тогда, когда совершаю то или другое дело добра; таким действием я распространяю свет, я вношу победоносное знамя в пределы хаоса и ничтожества и вижу, как мгла редеет на небосклоне».

Убеждение в безграничном усовершенствовании изложено в «Опыте», названном «Круги». В нем рассматривается другой порядок отношений, по которому каждое действие и свойство человеческое превосходится другим. Вот главные мысли, касающиеся этого предмета.

«Жизнь наша есть не что иное, как умудрение в школе Истины. Каждое действие может быть превзойдено другим; около каждого круга можно обвести другой. В природе нет конца, всякое окончание есть новое начинание, под каждою глубиною открывается глубина еще большая.

Первый круг — наш зрачок, второй — горизонт, им обнимаемый. Это самое основное очертание воспроизводится до бесконечности во всей природе, и мы в продолжение всей жизни изучаем по складам беспредельный смысл этого первоначала всех форм. Он символизирует нравственный факт усовершенствования вечно привлекательного и никогда не досягаемого. Мы все верим в возможность выше и лучше прежних и теперешних проявлений человеческого существования.

На пути своего развития изнутри во внешнее, как свет, исходящий из небесного светила, как кремень брошенный в лоно вод, душа наша беспрестанно расширяет круг своих действий и обозрений. Лучи ее сначала озаряют предметы ближайшие: игрушки, домашнюю утварь, кормилицу, слуг, дом, сад, прохожих, словом, круг семейного быта; потом они падают на науку, на знания политические, исторические, географические. Но, по условию нашего бытия, все сгруппируется около нас по законам высшим и неотъемлемо нам принадлежащим. Мало-помалу соседственное, численное, привычное, личное теряет над нами свое могущество и настает пора властвования причины и следствия; пора сочувствий истинных, желание установить гармонию между потребностями души и внешними обстоятельствами, пора стремлений возвышенных, прогрессивных, идеализирующих все, к чему они ни коснутся.

«... Каждого из нас Господь посещает различными путями. Мысль зарождается в нас гораздо ранее размышления; она ускользает от помрачения и незаметно достигает до ясного света дня. В детском возрасте мысль принимает все внешние впечатления и . уживается с ними по-своему. Но закон непреложный правит нашим мышлением, от него зависят все действия, все проявления духа. Тут нет слов на ветер и нет поступков на авось. Прирожденный закон руководит духом до той поры, когда он сам возмужает до размышления или, иначе, до мысли сознательной».

«... Ступень за ступенью мы восходим по таинственной лестнице; эти ступени — наши действия; и новый кругозор, который они пред нами открывают, придает нам новое могущество. Всякое прежде выведенное заключение бывает обсуждено и отодвинуто назад заключением последующим. Сначала оно находится будто в разладе с нами, но, в сущности, оно только расстилает перед нами новую перспективу».

«... Крайний предел достижения каждого факта есть начало новой прогрессии фактов. Всякий закон общий есть только одиночное проявление другого всемирного закона, который вскоре должен обнаружиться. Завтра может воцариться мысль, которая укажет нам такое небо, куда не достигали никакие эпические и лирические полеты воображения».

«... Идя вперед, развиваясь и совершенствуясь, человек сохраняет, при своем повышении, все приобретения прошлого, с тою только разницею, что они представляются ему в другом виде. Все прежние силы остаются в душе, свежие, как дыхание утра. Тогда-то впервые начинаешь достойно понимать все окружающее. Мы не понимаем значения даже самых простых слов, пока не научимся любить, пока не возымеем высоких стремлений».

«... Окончательной добродетели нет, все они — начинательные. Закон безграничного усовершенствования распределяет по их местам то, что мы называем этим именем: хорошее гаснет при свете лучшего. Добродетели светские — пороки во святом. Нас очень пугает всякое преобразование из-за затаенного страха, что придется бросить множество так называемых добродетелей в бездну, уже поглотившую самые грубые наши пороки. Великий человек не будет благоразумен в простонародном смысле этого слова; его благоразумие истечет из самого его величия. Вспомните, сколько раз и вы унижали себя дрянными расчетами, прежде чем дошли до успокоения себя возвышенными чувствами. Сверх того, вы считаете большою доблестью то, что очень обыкновенная вещь в глазах низких земли. Бедные и смиренные знакомы по-своему с новейшими открытиями философии: «Счастливы маленькие люди» или: «Голенький — ох! За голеньким — Бог», — пословицы, выражающие, каков трансцендентализм их ежедневного быта».

«... Каждый человек не столько труженик этого мира, сколько намек на то, чем он может быть. Он может преобразовываться только посредством новой идеи, одержавшей верх над старой, которая, будучи произведением многих обстоятельств и постановлений, силится удержаться на вершине, ею избранной, чтобы окрепнуть и укорениться. Со своей стороны, душа, сильная и деятельная, ниспровергает границы, в которых хотят удержать ее обстоятельства. Она чертит все новые круги, стремясь к поприщам более обширным, к беспредельности. Ей невозможно оставаться заключенной в темнице первоначальных и слабейших впечатлений, она мощно порывается вперед — к пространствам необъятным и неисчислимым».

Познакомимся с нашей душой.

«Мы умеем пролепетать несколько слов о самых ничтожных ощущениях души; о действиях привычки или впечатлений; но мощь этого образцового произведения Господня, но совершенное единство души в самой себе, но соприкосновение ее со всей вселенной для нас скрыты и недомыслимы. Я могу знать, что истина божественна, что она благотворна, но каким образом она освятит, облагодетельствует меня самого, это мне неизвестно».

«... Подмечая то, что свершается с нами, когда мы замечтаемся или разговоримся; во время сильных угрызений в фантастических представлениях сновидений, в минуты, наконец, страсти и изумления, мы уловим многие проблески, которые расширят и осветят разумение тайн нашего естества. Все единогласно доказывает, что душа человеческая не есть орган, но сила, движущая органами; что она не функция, как память или алгебраическая сметливость, но что она употребляет эти функции, как подвластные ей члены; она не способность, не свет, не разум и не воля, но владычица разума и воли, краеугольный камень нашего существа, на котором зиждется и разум, и воля, одним словом, что она неизмерима и неподвластна здесь ничему».

«... Человек — это наружная сторона храма, в котором может водвориться все, что добро, все, что истинно. То, что мы обыкновенно подразумеваем под словом, — человек это существо пьющее, видящее, строящее, рассчитывающее, выражает себя не по нашим понятиям, и выражает себя дурно».

«... Душа все идет вперед, проникая в области новые, оставляя позади себя старые: ей чужды и числа, и обычаи, и частности, и личности; ее усовершенствования рассчитаны не по арифметике, но в силу ее собственных законов; они последуют не такой постепенности, которую можно представить продлением прямой линии, но, скорее, поочередным возвышением состояния, сходного с преобразованием яйца в червяка, червяка в мотылька. С каждым новым импульсом дух раздирает тонкие оболочки видимого и конечного, все более и далее заходит в вечность и живет ее воздухом. Он беседует с истинами, всегда возвещаемыми миру, и убеждается, что сочувствие гораздо более тесное соединяет его с Зеноном или с Пифагором, чем с людьми, которые живут под одною с ним кровлею».

«... Люди ведут прения о бессмертии души, о царстве небесном и о прочем. Они вообразили себе даже, что Иисус Христос дал ответы на такие именно вопросы. Но никогда, даже на мгновение, Иисус Христос не снисходил до их наречия. Идея о вечности и о непременяемости до того слита с истиною, с правосудием, с любовью, что Иисус, заботясь только о размножении этих благ, никогда не отделял идею вековечности от сути этих добродетелей. Последователи Его отделили идею нравственных начал от идеи вечности; стали проповедовать о бессмертии души, доказывать это, защищать Но, когда учение о бессмертии души начали преподавать отдельно, человек уже понизился на целую ступень. В оны дни, когда любили, благоговели и смирялись, мысль о кратковременности не могла не заботить, и никто из вдохновенных святынею не делал на этот счет вопросов, не унижался до требований доказательств. Душа всегда верна самой себе: человек, преисполненный ее блаженством в настоящем, отбросит ли бесконечность этого настоящего, чтобы устремляться к будущему и представлять его себе имеющим конец?!»

Теперь, когда некоторые воззрения творца «Опытов» предстали не только, может быть, на ваш суд, но и на возбуждение сочувствия к такому здравому, благонамеренному и всегда возвышенному образу его мыслей, можно решиться обратить ваше просвещенное внимание на краеугольный и на закланный камень, завершающий свод учения Эмерсона. Среди непроницаемой мглы, со всех сторон сгустившейся над человеком, ничто благородному мыслителю не кажется за него так горько и обидно, как нежелание распознать самого себя и легкомысленное вероломство к своему лучшему Я. Когда все в природе минералы, растения, животные, вещества стихийные — при приближении к ним человека являют немедленно свой отличительный характер и свойства, только им принадлежащие, как же целые поколения людей толкутся на земле и исчезают с ее лица, ничем не отметив своего существования, тогда как не должно быть такого человека, кому не был бы вверен оттенок, отголосок, крупица той или другой духовной силы, для которой он призван служить и символом, и проявлением? Кое-когда случай, удача или всепреодолевшее превосходство выдвинет из толпы несколько отборных лиц, но и в них — какой разлад и что за неполнота! Бессмертные существа, одаренные свободным произволом, здравым смыслом и духовным стремлением, превосходящим, без всякого сравнения, очевидные пользы инстинкта, будто приняли на себя чересчур разнообразные повадки стада, и, раз попав в такую-то колею, идут по ней шаг за шагом, в каком-то полусне. Разбудить живую душу в каждом человеке, восстановить ее преобладание, деятельность, и, разбив подавляющие толпы на единицы, на резко или мягкооттененные личности, каждой из них внушить Доверие к себе, — вот исходная точка, составляющая первую главу его законоположения. Эту опору предлагает он, разумеется, не для усиления кичливости и ненасытности эгоизма, а для водворения во всяком члене человеческого рода личного, собственно ему свойственного и сподручного, хотя чрезвычайно смиренного довольства, откуда может, наконец, сложиться та общая гармония, отзвуки которой уже слышатся гражданину Нового Света. При этом, почти поименном воззвании к человеку, руководится он драгоценною чуткостью внутренних








Date: 2015-05-04; view: 224; Нарушение авторских прав



mydocx.ru - 2015-2021 year. (0.012 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию