Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как противостоять манипуляциям мужчин? Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






Пребывание в провинции Макарака





 

Шестнадцатого февраля в полдень я въехал в главную зерибу Макарака Ванди, старейшую из существующих здесь станций. Округ Макарака, расположенный к западу от области Ниамбара, находится между 5° северной широты и 30° восточной долготы. Границы его можно наметить только приблизительно. Эти границы, как и везде в странах негров, кончаются там, где туземцы, с одной стороны, вследствие тяжелых природных условий, а с другой – вследствие отдаленности, перестают подчиняться предписаниям правительственных чиновников. Протяженность всего округа в обоих направлениях, с востока на запад, как и с юга на север, составляет около 110 км. На востоке границей может считаться хор Бибе, на западе – река Иссу, на юге – зериба Гоза, которая относится к мудирии Роль.

Округ Макарака только в незначительной мере населен народностью, по имени которой он назван. Целый ряд племен, различающихся языком, нравами и обычаями, вероятно, бывших раньше большими народами, но теперь численно сократившихся, живут здесь разрозненно по области и дольше, чем макарака. Таковы лигги, феджилу, абукайя, абака, мунду, мору и какуак. Бомбе и макарака, или, как они себя называют, идио, племена азанде (ньям‑ньям) не так давно, всего лишь около сорока лет тому назад, переселились на восток с далекого запада, из области Кифа, что севернее реки Уэле, вследствие внутренних смут и постоянных столкновений в их стране. Теперь они, после долгих войн и грабительских набегов, которые они предпринимали в область Ниамбара и южнее, в страну какуак, мирно живут среди своих соседей. Такую чересполосицу племен различных народностей на относительно ограниченном пространстве вряд ли можно найти еще где‑нибудь в исследованных частях африканского материка. Вследствие междуусобиц и распрей этих народов, вторгшимся магометанам оказалось легко стать здесь крепкой ногой и подчинить себе негров.

Утрамбовка травы

 

Основание зериб хартумских торговцев рабами и слоновой костью способствовало тому, что, после установившихся с течением времени более мирных отношений между народностями, их раньше резче обозначавшиеся границы постепенно нарушались, и теперь они живут рассеянно по всей стране рядом друг с другом. Хотя каждое племя населяет определенный округ, но вблизи правительственной станции образовались островные поселения почти всех имеющихся здесь племен. Здесь живут даже бари и ниамбара, которые, то ли во время голодовок в их собственной стране, то ли из‑за других причин, присоединялись к возвращавшимся из Ладо или Ниамбары колоннам носильщиков или были взяты с собой правительственными служащими для заселения станции в Макарака.



Восточную часть провинции, местность между реками Еи и Бибе, занимают лигги; с севера и северо‑запада к ним примыкают мору, которые населяют берега среднего течения реки Еи. Их область простирается еще дальше указанной границы к северу, но их северные соплеменники не были подчинены египтянам; к югу от лигги живут феджилу, за ними дальше к реке Еи следуют какуак. Из последних только северные, живущие ближе к станции вожди со своими общинами подчинены правительству К западу от реки Еи и феджилу расселены абукайя, которые здесь разделяются на абукайя ойгига и абукайя ойзила. Последние населяют область на севере провинции, западнее мору К абукайя ойгига с запада и севера примыкают мунду, островные поселения которых также имеются в северных округах области на речке Бабалла, в окрестностях прежней зерибы Фадл’Аллы; кроме того, под началом одного из своих вождей, Кудурмы, они живут также на речках Аире или Ире. Их поселения достигают крайних юго‑западных границ провинции, а многие деревушки находятся даже по ту сторону большого водораздела, который отделяет бассейн Нила от системы Уэле, а именно – у речек Акка и Гарамба, которые посылают свои воды к югу в Кибали. На севере к мунду примыкают абака, наиболее западные деревни которых лежат на притоках реки Иссу.

Окруженные всеми этими племенами, живут на относительно ограниченном пространстве в середине провинции макарака и бомбе. Первые обитают главным образом на притоках речки Toppe; деревни бомбе расположены в долине речки Мензе. Только незначительная часть бомбе подчинена управлению провинции Макарака. Многие селения их соплеменников лежат на притоках Уэле, юго‑западнее мунду и абукайя ойгига. Караваны, везущие слоновую кость из страны Мангбатту, которые идут вдоль по реке Роль в зерибу Дефа’Аллы, пересекают их область и поддерживают с ними сравнительно доброжелательные отношения.

В этой области, мозаичной в этнографически‑антропологическом смысле, в которой происходят бесконечные переселения ее обитателей, нубийские и арабские купцы, продвинувшиеся от верховий Нила, крепко обосновались, построив здесь свои зерибы. Последние служили опорными пунктами для захвата рабов и слоновой кости.

Когда торговля слоновой костью стала в 1874 г. правительственной монополией, все находящиеся в области Макарака поселения перешли в руки египетского правительства. Ко времени моего пребывания в стране здесь имелись следующие станции или зерибы:



1. Главная станция Ванди (высота над уровнем моря 754 м; Ладо – 465 м) – резиденция мудира Багит‑аги и его управляющего (векиля) Ахмет‑Атруша. Станция лежала при впадении притока Toppe в реку Еи. В непосредственной близости от нее обитают мору и лигги.

2. Станция Макарака Сугхаир, или Малая Макарака (755 м), или называемая именем своего управителя зериба Ахмет‑аги Ахуан, на 20 км на запад от зерибы Ванди к южному берегу реки Toppe. Она находится в области заселения негров макарака.

3. Станция Кабаенди, или Акбаенди (830 м), называемая также Макарака Кебир (Большая Макарака) или именем умершего управителя Фадл’Аллы. Она лежит на северном берегу хора Мензе, также в области обитания самих макарака.

4. Станция Римо (855 м) на реке Джели, 45 км южнее от Ванди.

5. Станция Мдирфи (906 м), 26 км западнее Римо.

Каждой из этих станций было подвластно известное число негрских вождей, которые обязаны были выполнять приказания управителя и его гонцов.

Каждой из пяти станций в мудирии Макарака было придано от пятидесяти до семидесяти пяти солдат‑донколанцев из нерегулярных отрядов, так называемых хотерие, и столько же драгоманов. В мое время на трех первых станциях, кроме того, имелось по тридцати египетских солдат регулярной армии, джехадие, вооруженных ремингтоновскими ружьями; позже они были отозваны. После снятия урожая драгоманов рассылали по деревням собирать подать зерном, для чего они, в случае надобности, применяли силу.

Так как я поставил перед собой задачу установить преемственность с путешествием д‑ра Георга Швейнфурта, т. е. проникнуть в глубь страны до горы Багинзе или по меньшей мере получить координаты последней, я сократил срок пребывания в Ванди, чтобы по возможности еще до наступления дождливого времени добраться до цели. Этому помогло еще благоприятное стечение обстоятельств – мои носильщики были под рукой.

Зериба Ванди представляет контраст со станциями на востоке. Она выглядит очень уютно и благоустроенно. Расположение отдельных обширных усадеб среди плантаций, их свободное размещение придает ей живописную привлекательность, которой нет в узких изгородях и заборах, скученных на небольшом пространстве станций на Ниле. Тотчас видишь, что находишься в мирной стране среди миролюбивого населения. Усадьбы, часто расположенные далеко друг от друга и разделенные кустарниками или полями, огорожены легкой изгородью, могущей скорее служить препятствием для ухода скота или против ночных набегов гиен, чем защитой от враждебных нападений.

Ежевечерне негры устраивали танцы. Радость по случаю возвращения после долгого отсутствия была отпразднована в каждой хижине. Звуки рога и барабана наполняли воздух и стали, наконец, утомительными.

Голые фигуры негров, исполняющие танец фарандолу, в отблесках огромного костра из соломы дурры, на фоне ночи казались фантастическими.

Я ежедневно часами беседовал с Ахмет‑Атрушем. Он рассказывал мне о странах, лежащих на юге. И я получил от него кое‑какие сведения, которые, хотя и были им чаще всего переданы весьма неточно, оказались при последующих поездках правильными. Он рассказывал мне о стране Калика, о реке Кибби (он, однако, не знал, что это – Уэле[32]); о вожде Луггаре, живущем в семи часах ходьбы от Кибби, откуда на юг до людей Камразиса пять дней пути. Дружественные отношения между мной и Атрушем поддерживались в течение многих лет, и позже, во время второго моего путешествия, длившегося семь лет, я смог еще оказать ему услугу, которая доставила перед смертью последнюю радость человеку, поверженному в прах болезнью и несчастиями.

22 февраля 1877 г. мы оставили зерибу Ванди и продолжали свой путь на запад. Дорога шла параллельно хору Toppe сначала через густые массивы трав, из которых лишь кое‑где поднимались деревья. Примерно через час мы достигли зарослей кустарника, сменяющегося высокоствольным лесом у ручьев, текущих по лощинам к Toppe.

Роскошно расцветает здесь растение, называемое «абу хамира», освежающие плоды которого быстро созревают на богатой перегноем почве. Стержни листьев в длину достигают 160 см.

Весь следующий день мы продолжали путь. Мой черный исхудавший осел из Суакина, с трудом дотащившийся до лагеря, перед нашим выходом околел. Это бедное животное не смогло вынести здешнего климата.

Я ехал впереди, сопровождаемый только моим маленьким Морджаном, и скоро обогнал спешивших вперед носильщиков. Вскоре после выхода из зерибы мы снова приблизились к Toppe, тянувшемуся налево от нас по низменности, и пересекли его в лодке, выдолбленной из колоссального ствола дерева. Мы шли через холмистую местность, как и вчера, как и много дней до того. Вскоре мы оставили позади многочисленные деревушки макарака – местность, богатую зерном, и сделали длительный привал у хижины вождя Барафио, чтобы завербовать новых носильщиков и подождать отставших Фадл’Аллу и Коппа.

Здесь я впервые имел возможность видеть большое число негров макарака. Не вдаваясь в описание последних, следует отметить, что они отличаются от всех до сих пор мною виденных негритянских племен исключительным пристрастием к железным украшениям. Они носят дюжинами массивные железные обручи на руках и на шее. Во всех домах я видел запасы дурры, висевшей в початках в том виде, как ее сняли.

Кигелия

 

Мы ехали вперед много часов среди скошенных полей дурры. Поля часто располагались в зарослях кустарника, на открытых местах.

В этих зарослях часто попадалась Kigelia, отягощенная длинными, тяжелыми плодами.

Отсюда уже виднелась на юго‑западе, на расстоянии нескольких часов пути, группа гор круглой формы, возвышающихся над равниной. Это Гурмани, на которых живут некоторые вожди макарака; много раз я посещал наиболее уважаемого из них, Дали. Вскоре мы подошли к деревушке шейха Бензико, миновали живописную рощу и, наконец, добрались до зерибы Кабаенди.

Зериба Фадл’Аллы, Кабаенди, состоит из большого числа отдельных дворов, большинство которых расположено по берегу хора Мензе. Общее впечатление менее благоприятное, чем от Ванди и Макарака.

Я и мои люди нашли приют в большой рекубе. Несколько тукулей было отведено для людей и багажа.

Первые дни прошли в обоюдных визитах. Все донколанцы зерибы пришли передать свой салям и приветствовать меня, рассчитывая одновременно выпросить какие‑либо подарки. В этом отношении негры производят более выгодное впечатление. Если они преодолели легко понятный страх, который держит их вначале в отдалении от белого человека, то охотно приходят снова, чтобы удовлетворить свое любопытство. Когда стало известно о возвращении Фадл’Аллы, приходили живущие далеко макарака, чтобы приветствовать управляющего зерибой. Многие из вождей привели с собой жен. У некоторых из них были довольно красивые лица, как, например, у жены Бензико.

Полное лунное затмение, наступившее 28 февраля после 7 часов вечера, привело магометанское население Кабаенди в плохое настроение. Они считали, что луне угрожает злой дух, дьявол Африт, и поэтому старались молитвами и оглушительным шумом, который создавался всеми имевшимися у них предметами, прогнать его.

Получив сведения о местностях, находящихся на севере и на западе от зерибы, я решил совершить поездку в горную местность, на север. Проводником был прикомандирован знающий местность донколанец Гассан. Прислуга была пополнена неграми. Утром, в день отъезда, появились две девушки, одетые в новые фартуки. Они должны были на зернотерке молоть для меня белую дурру (Feterita) и на круглых жестяных листах печь распространенный здесь хлеб кисра – тонкие лепешки, которые подавали почти ко всем блюдам.

Несмотря на то что для предстоящей поездки я решил взять не более десяти носильщиков (я брал с собой только самые необходимые вещи), процессия получилась довольно длинная, так как она составилась из отдельных носильщиков с горшками приготовленного теста на голове, из мальчика, ведшего козу, женщин и рабынь, Гассана и др. В качестве обменных вещей я взял передники, стеклянные бусы, немного меди и спирта.

В воскресенье, 4 марта 1877 г., мы вместе с Коппом предприняли свою первую поездку по округу Макарака. Гостеприимные хозяева устроили нам скромные проводы. Первый день пути вел к старой зерибе Фадл’Аллы. Это станция, находящаяся у хора Нембе.

От старой зерибы Фадл’Аллы я хотел направиться к маленькому селению, начальником которого был Ибрагим Гургуру, а затем посетить в горах отдельных вождей.

Мы шли в северном и северо‑восточном направлении среди полей дурры мимо многочисленных деревушек негров макарака, пересекли хор Бабарра и хор Икана. Последний является границей области племени макарака. Далее начинается область племени мунду. Однако строгой границы не было. При мирном сожительстве отдельных народностей, живущих в области, часто группы деревушек одного племени перемешаны с деревушками другого.

Небольшое стадо из пяти‑шести антилоп промчалось так быстро, что пули, посланные вдогонку, не попали в цель.

При спуске в обширную низменность перед нами вырисовывались горы, называемые неграми мунду Пенеис. После пятичасового перехода мы пришли в старую зерибу Фадл’Аллы, имевшую заброшенный вид. Большой тукль, в котором разводили голубей, был наибольшей достопримечательностью места.

Мы разбили лагерь под открытым небом, однако он все же выглядел благоустроеннее, чем голубятня. Ночь оказалась испорченной из‑за москитов.

На следующий день меня посетили вожди мунду, жившие на расстоянии около двух часов ходьбы от лагеря. Пришел также Ибрагим из соседней зерибы и просидел у меня целый час. Много ездивший, он мне казался хорошо осведомленным о странах и людях. Он знал Джебель Багинзе, о котором у меня не было никаких сведений. Я побеседовал с ним по живоинтересующему меня вопросу о Еи. Он рассказал мне о своих поездках в Калика.

Внезапно вспыхнувший огонь испугал нас. Горела одна из соломенных хижин. С треском вылетали искры. В ночное небо поднимались языки пламени. Прежде чем мы успели спасти свои вещи, некоторые хижины сгорели и превратились в кучу золы. На наше счастье, погода была тихая и не способствовала распространению огня.

Ночь была холодная и сырая. Поэтому я велел до утра поддерживать огонь. Сон снова был нарушен из‑за докучливых москитов.

Весь следующий день мы провели в старой зерибе, так как я хотел познакомиться с большим количеством негритянских вождей. Кроме того, мой маленький Морджан жаловался на сильную боль в ноге.

Я добыл для своей коллекции рога (Acronotus Caama), «тетель» арабов, лобба мунду, а также водяного козла (Cobus ellipsiprymnus).

В течение дня я составил маленький словарь наречия мунду. Я смог считать до 110, дальнейшие объяснения негров в счете стали запутанными и непонятными.

7 марта мы выступили и шли на север мимо лежащих справа вершин Джебель Ингитерры, состоящей из пяти связанных возвышенностей, и мимо села вождя того же имени. Вскоре мы оставили позади область Мунду и вступили в страну негров абукайя ойзила.

Над дорогой круто возвышались скалистые горы Амбе, имеющие относительную высоту около 65 м.

Мы вошли в красивый высокоствольный лес. После пятичасового перехода впереди показались хижины шейха Лофоке, отделенные двадцатью километрами от старой зерибы Фадл’Аллы.

Мы находились у подножия горной страны. С вершины Джебель Лофоке, подняться на которую не составляло большого труда (села и горы носят имя соответствующего вождя), я увидел красивую панораму альпийских лугов, расстилавшуюся передо мной с запада на восток. Я видел целый ряд отдаленных горных вершин, поднимающихся над равниной, массивные скалы и много маленьких конусообразных гор (Логода, Курра или Ауа, Ингитерра, Амбе, Малага и др.). С востока на север местность свободна от гор. Видны только отдаленные горные цепи. На далеком западе над горизонтом поднимаются горы Генгара и Лабиго.

После того как я запеленговал вершины гор и отметил их названия, я снова спустился к Лофоке, и началась утомительная и скучная торговля с абукайя, от которых я хотел получить различные предметы этнографического характера.

Абукайя разделяются на две ветви: живущих на севере – абукайя ойзила и живущих южнее макарака – абукайя ойгига. Они мало отличались по внешнему виду от своих соседей мунду. Они различаются по языку и этнографическим особенностям: ведь мунду – народ, пришедший с далекого юго‑запада, в то время как абукайя принадлежат к группе негров, обозначаемых общим именем мади. Тем не менее трудно найти определенные, твердо установленные признаки в форме черепа, телосложении, цвете кожи, отличающие мунду от абукайя. По цвету кожи я поставил бы абукайя и мунду между темно‑коричневыми какуак и абака и светлокожими макарака и бомбе, у которых окраска кожи напоминает цвет сырой печени. Мунду следует считать несколько светлее, но это индивидуальная особенность зависит от состояния здоровья, чистоты, подкожного слоя жира и др. В сравнении с восточными племенами негров бари, мунду и абукайя можно назвать маленькими. Их череп умеренно долихокефальной формы покрыт короткими, черными, курчавыми волосами, не подвергающимися укладке в искусные прически.

У абукайя я наблюдал своеобразный головной убор: шесть‑семь жестяных дисков 5 см диаметром размещены на голове и закреплены в волосах. Татуировка лица, как, например, у мору, не имеет места. С другой стороны, представители обоих племен удаляют четыре нижних резца. Абукайя носят на лбу как украшение маленькие рога антилопы. Особое украшение состоит из возможно большего числа обручей, которые носят вокруг шеи, а также на ногах и руках. Женщины мунду уродуют посредством кварцитовых втулок нижнюю губу. Женщины же абукайя прокалывают верхнюю губу и протягивают через нее, как и женщины мору, латунные, медные или железные кольца.

Ремесло мунду состоит главным образом в обработке железа: в изготовлении копий, стрел, цепей, ножей и др. Однако они не достигают производительности макарака.

Во время краткого пребывания мне не представилось случая сделать подробные наблюдения относительно нравов и обычаев этого племени негров. Однако я хочу остановить внимание на своеобразном обычае, имеющем место при похоронах великих вождей мунду, абукайя и абака, относительно которого я получил достоверные сведения; сообщения были подтверждены с разных сторон. Пять, десять и даже пятнадцать рабынь умершего ложатся живыми в могилу, и, что всего удивительнее, они делают это добровольно в предположении, что умерший будет их в награду кормить и содержать! Такой случай имел место еще год тому назад. Египетский офицер, рассказывавший мне об этом, добавил, что в будущем, как говорят, выполнение этого человекоубийственного суеверия будет воспрещено.

Когда у макарака умирает вождь, труп его, положенный на ангареб, в течение года подвергается копчению на постоянно поддерживаемом медленном огне. Перед ним ставят яства и горшки с мериссой. Его закапывают только по истечении указанного времени.

Короткий переход, продолжавшийся около двух часов, привел нас 9 марта в зерибу Ибрагима Гургуру. Позади нас остались многие деревушки абукайя ойзила. Между кустарниковой зарослью появились большие кристаллические плиты, которые нам пришлось преодолеть, прежде чем мы достигли хижин небольшого поселка. Я нашел приют в большой просторной рекубе.

Вскоре меня посетил живущий поблизости шейх абукайя. Из них самый влиятельный Кирра, именем которого названы близлежащие горы.

Вечером перед моей рекубой собрались негры для «фантазии» и принесли с собой большие горшки с мериссой. Они горячие поклонники поговорки: «Кто не любит вина, женщин и песен…» Вместо вина было пиво или водка. Люди получают ее перегонкой дурры. Я попробовал немного и нашел, что по запаху и вкусу она напоминает нашу водку.

Вследствие нездоровья и слабости я пробыл у Ибрагима пару дней. Копп беспрестанно жаловался на желудок. У него обнаружилась дизентерия. Но ему удалось справиться с болезнью, придерживаясь строгой диеты.

В этот день мы пережили бурю, разразившуюся с невиданной силой. Внезапно крыша нашего дома была сорвана, поднята вверх и унесена. За ней полетели одеяла, циновки и все, что было из легких вещей в хижине. Это был форменный смерч.

12 марта я поднялся на гору Лири и пополнил свои дорожные записи.

На дальнейшем пути к шейху Азиго, начавшемся утром 13 марта, мы шли по неровной местности, где я впервые встретил высокие заросли бамбука, растущие в низинах. Его гибкий ствол создает частые препятствия для движения вперед. И высокорастушую траву, и тростник одинаково трудно преодолевать.

Мы остановились в деревушке шейха Коха. С юга и запада ряды холмов ограничивали поле зрения, тогда как к северу открывался вид на горную страну. При нашем прибытии в северном направлении от нас к небу стали подниматься клубы дыма. Я оказался свидетелем игры природы, вызывающей содрогание и страх – пожара травы и леса, если можно назвать непроходимую бамбуковую чащу лесом. Ущелья, долины и высоты холмистой местности покрыты травой в рост человека и зарослями камыша, которые, будучи высушены под отвесными лучами тропического солнца, являются богатой пищей для всепожирающего огня. На далеком расстоянии был слышен своеобразный шум бушевавшего пламени и треск высоко взметавшихся снопов огня, со страшной быстротой приближавшегося к нашим хижинам.

Негры, живущие в северных местах, потеряли во время уборки урожая только что снятую дурру, много людей стали жертвами удушья и пламени.

Когда у нас возникла близкая опасность быть окруженными огнем, вовремя была сожжена трава в непосредственной близости от наших хижин, так что образовался сплошной пояс, державший от нас огонь в отдалении. До вечера все вокруг обгорело. Ночью сверкающее море огня осветило вдали отроги гор, низменности и ущелья.

Непрерывный мелкий дождь, начавшийся с ночи, удержал нас на следующее утро до 10 часов у шейха Коха.

С трудом взбираясь по западной седловине горы Итри (250 м) на очень крутом пути через обугленные пни бамбука, мы достигли, наконец, по ту сторону горы в закрытой долине деревушки Азиго. Тяжелый переход длился свыше часа.

В глубоком овраге протекал хор Урдуа, принадлежащий к системе Джало. Подобно всем этим маленьким водным образованиям, он был окружен поясом густой растительности. Я обрадовался при виде цветущей растительности. Для ботаника здесь нашлось бы много интересного.

На приближение дождливого времени указывал часто раздававшийся гром и покрытое тучами небо. При очень влажном воздухе тут и там выпадал мелкий дождик.

Деревушка Азиго была расположена в котловине, открытой только на юго‑запад. На расстоянии получаса ходьбы круто поднимались суженные вверх горы. Большие поля дурры покрывали всю долину.

Дорога из Азиго к Кудурме ведет из области абукайя ойзила опять в область мунду.

Вдали показались горы Лабиго и Генгара, которые мы уже раньше видели из Лофоке. Путь вел круто к северному отрогу первых. Галька и каменистый грунт характеризовали поверхность области.

Воин мунду. Фотография

 

Вид вдаль на восток нарушался только маленькой горной цепью; южнее простирались цепи горных хребтов, с другой стороны – скалистые горы Лабиго и Генгара.

Путь через бамбуковые джунгли, до сих пор тяжелый и утомительный, стал легче, снова появились леса и кустарники, но хераны и болота мы преодолевали с трудом. По южному склону горы Моку мы добрались до первых сел мунду и шестью километрами дальше разбили свой ночной лагерь у жилища векиля Абд’Аллы.

На следующий день, 16 марта, мы добрались к шейху Кудурме, чье селение находится около реки Агоре, верхнего притока Роля, на полуострове, называемом на арабском наречии «джезире» (остров), который ограничен речками Асса и Айре. На один день нас основательно задержал дождь, позволивший только 18 марта продолжить путь.

Вскоре мы повернули на юго‑восток и юг, довольно быстро продвигаясь через множество текущих на запад ручьев, через болота, заросшие папирусом, кустарниковые заросли и котловины к деревушкам вождя макарака Амузеи, находящимся в 25 км от Кудурмы.

В последние четверть часа до нашего прибытия мы попали под проливной дождь и промокли до нитки. Под дождем я должен был ожидать сооружения хижины, вновь построенной для меня, так как под маленькой рекубой, предоставленной мне шейхом, было хуже, чем под открытым небом.

Пришли жены Амузеи нанести визит и получить маленькие подарки: бусы, фартуки‑тирка, медные бляхи и др.

Они были в туалетах, заставляющих вспомнить парадное платье нашей блаженной памяти прародительницы в раю, когда она встретилась со змеем‑соблазнителем. Но в то же время какой груз железных браслетов, каждый толщиной в палец! Я насчитал их у одной женщины на руках и лодыжках ног более 60 штук. К этому следует добавить еще шесть‑восемь тяжелых железных обручей вокруг шеи, которые, подобно брыжам[33]испанского придворного костюма XVI в., удерживали голову в одном положении. Тонкие железные кольца покрывали все пальцы до первых суставов.

Этого казалось бы достаточно, но, нет, сквозь нижнюю губу были продеты железные трубочки 5–7 мм длиной, чтобы удовлетворить тщеславие жен Амузеи. Я не перечислил еще всего арсенала, так как на левом плече виднелась железная или медная, имевшая форму тарелки, рукоятка кинжала, остро отточенный клинок которого был продет между тяжелыми железными кольцами.

После шестнадцатидневного отсутствия мы прибыли 20 марта обратно в Кабаенди, и этим закончился мой первый объезд провинции Макарака.

Общая длина пройденного пути составила 160 км. Мы снова устроились в нашей уютной и просторной рекубе и опять пользовались внимательным уходом хозяев. Вскоре после моего возвращения управитель зерибы Фадл’Алла отправился в Ладо с караваном слоновой кости. Помимо других, караван сопровождали пятьдесят вооруженных копьями и щитами негров бомбе. Это были крепкие, сильные люди, которых брали как охрану от негров ниамбара; в качестве носильщиков они никогда не использовались. Бомбе, настоящие негры азанде, считают себя аристократами и сопровождают правительственные караваны только как свободные воины.

Воин бомбе. Фотография

 

По интересовавшему меня вопросу о сборе слоновой кости я узнал от правительственных чиновников, а также от вождей негров следующее: до проникновения хартумских купцов за слонами охотились только ради мяса и жира; негры яростно их преследовали, устраивали для слонов западни, ловили и там убивали. Редко кто из негров охотился на слонов прямо с копьем. Однако и такие случаи имели место, что подтверждает моя встреча с негром в уединенной лесной глуши.

Негр, сопровождаемый только мальчиком и вооруженный большим копьем 10–12 см шириной, шел по слоновым следам. Копье, прекрасно отшлифованное, было обтянуто для защиты крепким кожаным чехлом, – мера предосторожности, которую я нигде ранее не видел.

В своих позднейших поездках я встречался с применением таких чехлов в Буниоро и Буганде.

Как только зверя убивали, клыки извлекали и относили вождю, у которого их выторговывали начальники зериб. При тогдашнем положении вещей торговля эта редко была выгодна для негров, зато всегда приносила большой барыш нубийцам.

До последнего времени редко торговали отдельными клыками. Каждый негритянский шейх, после успешной облавы, приносил всю собранную кость и получал от мудира по его произволу некоторое количество скота в виде вознаграждения. Кроме того, зерибы имели своих охотников за слонами (так называемые берберины или шайкие). Они отправлялись на охоту группами в три‑пять человек. Проводниками им служили негры, знающие местность и наводившие их на свежие следы слонов.

Усадьба бомбе. Вождь Рингио с женами

 

В прежние годы макарака добывали наибольшее количество слоновой кости. Однако некогда многочисленные стада слонов сильно уменьшились, и в мое время большая часть слоновой кости, доставлявшаяся правительству из мудирий, получалась из областей калика и ньям‑ньям.

За один клык там платили в среднем две мелоты (железные лопатки, величиной с руку), до десяти медных браслетов и пару пригоршней стеклянных бус.

Слоновые клыки делятся по величине на несколько сортов. Это деление принимает во внимание не столько качество, сколько вес, и лежит в основе цен хартумского рынка.

Различают шесть сортов:

1. Дамир– это наибольшие клыки, до 10 футов длиной; для их транспортировки необходимо попеременно от четырех до шести носильщиков.

2. Бринджи ахль – очень чистые клыки, для переноса клыка необходим очень сильный носильщик.

3. Дахар бринджи – клыки хорошего качества, но мелкие, весом около пятнадцати ротлей (сто ротлей равны 44,5 кг).

4. Бахр – клыки весом от пяти до десяти ротлей; два‑три таких клыка составляют ношу одного носильщика.

5. Клиндже – самые маленькие клыки: семь‑десять клыков, связанных вместе, составляют ношу.

6. Машмуш – слоновая кость низкого качества, побывавшая в земле или воде и испорченная дождем или солнцем. Она большей частью обжигалась и дробилась. Предметом торговли она не служила, как ничего не стоящая.

Какое опустошение среди умных толстокожих вызывает потребность цивилизованного мира в слоновой кости, показывает следующий расчет: за двадцать лет, с 1857 по 1876 год, из Африки ежегодно в среднем вывозилось в Европу около 614 000 кг слоновой кости. Кроме того, еще круглым счетом 100 000 кг вывозилось в Индию и около 60 000 кг ежегодно в Америку. Соответственно этому количеству слоновой кости число убиваемых ежегодно слонов должно равняться по меньшей мере 51 000 голов.

Как долго еще будут истреблять этих животных ради таких «важных» вещей, как биллиардные шары, ручки зонтиков, фортепианные клавиши и др.? И какую страшную нищету принесла торговля слоновой костью бедным неграм! О, если бы можно было собрать вместе все жалобы, крики боли и вздохи, которые причинил один кусок слоновой кости, странствующий тысячи миль, прежде чем попал под руки нашей играющей на рояле молодежи! Какой это был бы ужас для осужденного видеть и слышать даже только часть этих человеческих страданий!

Во время моего первого пребывания в Кабаенди Рингио, брата князя племени азанде, Индиммы, о котором д‑р Швейнфурт упоминает в своем труде, не было: он собирал у своих соплеменников бомбе слоновую кость для правительства. На этот раз я его застал и нанес ему визит. Усадьба его лежала по ту сторону хора Мензе. Туда вела довольно грязная дорожка через бревенчатый мостик.

Вначале входишь в очень просторную и чистую рекубу, вроде дивана или селямлика, предназначенную для приема гостей. Большая покатая крыша типичного для этих мест здания поддерживается бамбуковыми стволами. Перед рекубой открывается красивый вид на находящийся в овраге хор и лежащие напротив дворы и хижины донколанцев. Из хижин Рингио, расположенных кругом, меня поразил спальный дом жен, катта, круглый, красивый, на глиняном фундаменте с изящным выступом и приподнятым, округленным дверным входом.

Мне навстречу вышел сам Рингио, интеллигентного вида коренастый, сильный негр, около 40 лет, и приветствовал меня в хорошем хартумском стиле.

Хотя он княжеского рода азанде, брат могущественного Индиммы и сам является вождем бомбе, длительное общение с нубийцами сделало его ренегатом.

В прежние годы Рингио был в услужении у английского консула Джона Петерика, долгое время жил в зерибе последнего в области Еи. Затем он со своим хозяином переехал в Хартум. Здесь он выучился арабскому языку и довольно бегло говорил на суданском наречии этого языка, хотя и с своеобразным акцентом. С тех пор он остался в услужении владельца зерибы в качестве так называемого драгомана. Благодаря основательному знанию нубийцев и негров он занял среди своих земляков влиятельное положение. Сбор зерна, доставка слоновой кости, поскольку это происходило во вверенной ему области, равно как и все отношения с египетскими чиновниками, заступившими вместо прежних купцов, – все это находилось исключительно в его руках.

Я пытался узнать у Рингио, можно ли добраться до Джебель Багинзе, страстно желаемой цели моего путешествия. Он, как и его бомбе, собравшиеся вокруг нас, знали Багинзе. Но ответ, полученный мною, был далеко не ободряющий.

Со времени смерти Абд‑эс‑Самада, некогда бывшего проводником д‑ра Швейнфурта в страну Мангбатту к королю Мунзе,[34]племена азанде области Багинзе находились во враждебных отношениях с зерибами. Рингио считал, что до Багинзе пять дней пути: три дня до шейха Анзеа и еще два от него до Багинзе. Для поездки в Багинзе Рингио считал необходимым прикрытие из пятидесяти солдат и некоторое число здешних бомбе.

Так как из беседы с Рингио я заключил, что путь на север проходим, то надеялся еще достичь своей цели. Но если бы мне не удалось получить от Анзеа, вождя племени абака, никаких удовлетворительных сведений, то я в этом случае ограничился бы пеленгованием Джебель Зилеи.

В руках одного из слуг Рингио я увидел толстый, блестящий клинок красиво отделанного большого ножа, по форме напоминающего нож, который король Мунза на портрете Швейнфурта держит в руке. Тотчас же во мне пробудилась страсть, свойственная каждому коллекционеру, и я вспомнил, что мне говорили о том, что в одной из своих хижин Рингио хранит настоящий музей «Антика».

«Антика» и у египтян, и у нубийцев, а за ними и у негров называют все то, что собирается путешественниками: чучело птицы, череп, заспиртованный жук– так же «антика», как древняя египетская мумия или старая дощечка для письма.

Будучи любопытным, я очень хотел бы посмотреть эти вещи. Но на мои вопросы об этом предмете Рингио дал весьма уклончивые ответы. Я больше не настаивал. И для меня остались скрытыми чудеса мангбатту, азанде, бомбе и др. Я был вознагражден подарком красивой шкуры леопарда, нового щита бомбе и плаща из лыковой ткани мангбатту.

Чтобы достичь главного объекта своей экскурсии в область Макарака, я хотел начать возможно скорее новую поездку, которая должна была меня привести к Джебель Багинзе. Предстоящее дождливое время заставляло торопиться.

Поскольку я узнал, однако, что майор Проут, губернатор Ладо, отправил в здешние места на разведку египетского офицера для съемки пути и инспекции зериб и что он уже должен быть в Ванди, я решил подождать его прибытия в Кабаенди. Пока что я переписал начисто описание своей первой круговой поездки, произвел некоторые расчеты и занялся составлением карты.

Моя работа была прервана повторяющимися приступами лихорадки, удержавшей меня на ангаребе пленником в хижине.

Весьма однообразная жизнь в эти дни несколько скрашивалась посещением квартировавшего здесь офицера регулярных войск, старого турка, живущего уже пять лет в Судане. Благодаря общению с ним я с каждым днем стал все более бегло разговаривать на нубийском языке.

Его личное домашнее хозяйство было одним из лучших в этой местности. Кухня была превосходна. Только у Ахмет‑Атруша в Ванди был такой же хороший стол. Его сад был прекрасно возделан. Я дал ему часть моих семян и вскоре имел удовольствие видеть, как они принялись и дали прекрасные всходы. Кочанный салат и цветная капуста были исключительно большие. До моей первой поездки высеянные семена дали спустя двадцать дней красную редиску величиной с грецкий орех. Она мне казалась очень вкусной.

Офицер рассказал мне многое о все еще практикующейся торговле рабами, которую мудир Багит‑ага не только терпел, но и ревностно поддерживал. Так, во время последней поездки в Ладо он взял с собой сорок юношей‑негров и трех красивых рабынь, которые там же были проданы за наличный расчет. К нам, европейцам, он старался подлаживаться, и так как ему было известно, что мы находимся в прямой связи со страшным пашой, бесстыдно лицемерил.

Для пополнения своей прислуги я нуждался еще в нескольких негритянских юношах, которые были мне необходимы в пути для выполнения разных небольших поручений. С другой стороны, я большее число слуг оставил Коппу, который меня больше не должен был сопровождать в моих поездках.

Копп, задачей которого был сбор зоологических коллекций, мог работать только при более длительном пребывании на одном месте. На переходах и на однодневных большей частью остановках у негритянских вождей он был для меня бесполезным и только отягощал дальнейшее движение, так как часто страдал от лихорадки, а в последнее время также и дизентерией. Поэтому он должен был остаться в Кабаенди, охотиться в окрестностях и заниматься сбором коллекции.

Моя прислуга насчитывала четырех человек. Со времени увольнения повара Мухаммеда во главе слуг стал нубиец Ахмет. Нужных мне еще двух слуг я мог получить, либо купив их, либо, что в известной степени равносильно, получив их в виде подарка. И в том, и в другом случае это были рабы, переходившие в мое владение. О найме за плату в здешних условиях нечего было и думать. Я поговорил об этом с Багит‑агой и сообщил ему о своем пожелании, но опасение, что из‑за меня может быть обращено внимание правительства на официально запрещенную торговлю рабами в его мудирии, заставило его отнестись отрицательно к моей просьбе. Этим он думал показать мне, что у него руки чисты. Но он неправильно рассчитал. Скоро я убедился, что Багит, если не хуже, то, во всяком случае, не лучше в этом отношении, чем его коллеги офицеры и чиновники.

Когда через несколько дней присланный сюда из Ладо офицер Магомед‑эфенди Магир после короткой остановки поехал из Кабаенди дальше для инспекции мудирии Макарака, я также ускорил свои приготовления к новой экскурсии по зерибам Роля.

С 8 по 28 апреля 1877 г. я совершил вторую поездку– к бомбе и абака. Мой караван состоял из десяти носильщиков, о которых позаботился исполняющий обязанности управляющего Риган‑ага, и из моих слуг Джадейна, Абу Гомара и другого юноши, которого так же, как и двух рабынь, готовивших лепешки кисра в доме отсутствующего Фадл’Аллы, я взял временно. Копп остался с Ахметом и маленьким Морджаном.

Я хотел проехать через область Бомбе к шейху Анзеа и оттуда к Багинзе и другим путем затем назад в Кабаенди.

Вначале мы следовали изгибами хора Мензе, затем пересекли низкую и редкую кустарниковую заросль и поросшее папирусом болото Минди, после чего вскоре пришли к первым деревушкам бомбе. Деревушки были расположены на небольшом расстоянии одна от другой.

Мы сделали привал у шейха Гундо и остались на ночлег. Шейха не было. Однако для меня построили рекубу, в которой я мог после обеда работать. К вечеру надвинулась гроза и заставила меня перейти в убежище, в более прочный тукль. В него я приказал перенести также мои вещи.

В то время как снаружи гремел гром, сверкала молния и дождь лил ручьями, я поддерживал в хижине огонь и писал свой дневник при свете фонаря. Я чувствовал бы себя уютно, если бы бесчисленные крысы не нарушали тишину самым бесстыдным образом.

Я не взял с собой повара и поэтому должен был сам заботиться о приготовлении пищи. Макароны, рис и белые бобы вместе с полученными у негров курами составляли меню в период всей поездки. Мы получили много кур у шейха Гундо и в каждой деревушке доставали по одной‑две штуки. Таким образом, запас птицы в конце концов стал весьма значительным.

Бомбе жили здесь скученно. Мы видели их деревушки на всем протяжении пути. Они состояли из немногих хижин, часто похожих на хижины азанде. На их постройку было затрачено больше труда, чем у других восточных негритянских племен.

В качестве фундамента для своих тукулей бомбе и макарака используют твердые, как камень, постройки термитов. Из материала последних они делают довольно большие, правильной формы кирпичи, которые, будучи уложены слоями на фут один от другого, образуют фундамент для стен хижины и ограждают от дождя. Потребность бомбе в украшении жилищ видна из того, что они орнаментируют внутренние стены искусной штриховкой.

Я наблюдал у мужчин бомбе исключительное пристрастие к красному цвету. Лицо и грудь были многократно окрашены красной краской. Свои красиво сплетенные щиты и копья они всегда носили в руках или вместо них так называемые пинга, диковинной формы метательные ножи. Они имели воинственный вид. Искусные прически, которые мне приходилось видеть у людей Рингио, в Кабаенди, здесь мне не встречались. Бомбе носят длинные волосы, разделенные на красиво свешивающиеся пряди с пробором.

Мужчины одеты в грубые ткани, изготовленные из лыка растения Urostigma, женщины же носят только передники из листвы. Они обвешаны по возможности большим количеством железных колец и другими украшениями. Как женщины, так и мужчины носят большие голубые стеклянные бусы. Мужчины носят шкуру Antilope scripta, а также обезьяны колобус в качестве охотничьих трофеев. Первая свешивается с плеч, а красивая шкурка обезьяны завязана вокруг бедер.

Заслуживает внимания украшение, состоящее из рогов антилопы мадоква, привязанных ко лбу полоской кожи. Это украшение придает странный вид его владельцу. Деревни бомбе охвачены поясом вскопанных гряд, шириной в метр, которые прерываются только тропинками, ведущими к хижинам. На грядах выращивают табак, маис, тыквы и различные овощи.

10 апреля мы пересекли небольшой хор Эндубили и поднялись на возвышенность, покрытую кустарником и высокой травой. Здесь я нашел первые деревушки абака, окруженные полями дурры и маиса, и получил неприятное сообщение, что мы отклонились от прямого пути в Анзеа, взяв неверное направление.

Один из абака служил проводником; у него отняли оружие, чтобы помешать ему внезапно исчезнуть по дороге, после чего мы отправились назад, на северо‑восток.

Этот путь привел нас к маленькой зерибе, в которой меня приветствовал Гассан, мой нубийский проводник по первой поездке. Я отклонил его приглашение заночевать, так как нам предстоял еще значительный переход.

Зериба Гассана находилась по соседству с селом шейха абака Томайя, в котором позже была основана правительственная станция, названная его именем. От Гассана я узнал, что на расстоянии часа пути находятся дворы абака. Там я решил закончить сегодняшний маршрут.

Затем мы вновь повернули на северо‑запад. Перед нами лежала холмистая местность, перемежавшаяся долинами и низменностями с многочисленными валунами. На востоке поднимались конические вершины, которые я уже видел на пути из Кудурмы к шейху Амузеи.

Мы должны были пересечь ряд ручьев, большинство которых текло к Аире. Они были окаймлены пышной растительностью.

К обеду мы достигли хора Мутуа и опустились глубоко в хор. Там находился бассейн с чистой водой, струившейся по каменистому ложу. Водоем был совершенно перекрыт листвой различных деревьев и могучими вьющимися растениями.

На противоположном берегу хора Лангуа я приказал разбить лагерь. Проводник оказался ненадежным. Хижины абака не были найдены.

Мы остановились в этом глухом месте, чтобы избежать напрасных передвижений, из‑за которых только теряли время.

Лежа в тени куста, я ожидал, пока будет готова моя травяная хижина, постройкой которой негры занялись тотчас же. И скоро я смог там устроиться и заняться приготовлением пищи.

Кипучая деятельность царила в быстро возникшем поселении. Вода, дрова и трава были на месте, и каждый думал только о еде и кровле.

Вдали кружились коршун и милане; описав дугу, они снова возвращались назад к какому‑то пятну. Туземцы‑носильщики тотчас стали говорить, что там находится павшее животное, возможно, буйвол. Несколько человек отправились на поиски, и действительно, спустя несколько часов они принесли верхнюю часть тела антилопы, находившуюся уже в состоянии сильного разложения. Несмотря на это, они ее съели. Разложение пошло так далеко, что, когда я попробовал взять рога, они легко отделились от шишек, в которых уже возились черви. И однако люди извлекли мозги, чтобы их съесть. До чего не доходит человек, чтобы утолить свой голод!

Мы находились в очень негостеприимной местности. Найденная антилопа показывала, что здесь водятся леопарды. Она, видимо, пала жертвой одного из этих дерзких хищников, послужив ему в качестве обеда.

Я велел зажечь костры вокруг лагеря. К каждому костру были приставлены четыре человека. Из них один должен был быть на вахте. Ночь прошла спокойно, первая ночь, которую я провел вдали от домов и поселений негров, в африканской дикой глуши.

На следующее утро я приказал явиться проводникам абака, из которых один уже получил заслуженное наказание за то, что ввел нас в заблуждение, и спросил, знакома ли им дорога к Анзеа. Оба ответили отрицательно. Так как я, однако, решил, что желание поскорее вернуться заставило их солгать, то я их оставил при себе, предварительно отняв оружие, чтобы затруднить побег.

Во что бы то ни стало я должен был идти вперед. Один из сопровождающих нас солдат еще до выхода коротко доложил, что он знает дорогу. Мы двинулись вперед. Через 10 минут мы пришли на гнейсовое плато, от которого на восток и север открылась широкая даль. На расстоянии примерно двух часов мне показалось, что видны горы близ Кудурмы. Люди подтвердили мне это.

Мы шли еще несколько часов дальше на север и, наконец, я велел повернуть к Кудурме. Оттуда, как мне известно, до Анзеа считался один день быстрого перехода, а в Кудурме, наверное, были люди, знающие дорогу, которые могли меня туда сопровождать. Поэтому решение мое было коротко: я приказал направиться к ближайшей деревушке мунду, откуда, спустившись в равнину, достиг Кудурмы.

Местность была похожа на ту, которую мы прошли в предыдущий день. Холмистая степь с высокой травой, почти безлесная, пересеченная многими ручьями, берега которых были то заболочены, то покрыты роскошнейшей растительностью. Ручьи эти протекали через галерейные леса востока страны Азанде и впадали на севере или северо‑востоке в верхнее течение реки Роль.

Холмистая местность разнообразилась деревушками туземцев и полями, расположенными в складках рельефа. Эта живописная область изобиловала также и представителями животного мира, на что указывали не только голоса хищников, объединявшиеся в ночном концерте, но и стадо буйволов (около сорока голов), спокойно пасшееся на склонах холмов.

Мы были уже четыре дня в пути к моменту прибытия в Кудурму, тогда как я рассчитывал, что мы за три дня достигнем Анзеа.

Сильная гроза и дождь, заносившийся в мою хижину ветром, разбудили меня ночью.

Мелкий дождь, моросивший утром, и густые тучи ставили под сомнение возможность дальнейшего пути.

Наконец, мы смогли двинуться дальше. Однако и этот день не привел меня к вождю Анзеа. После того как мы в течение нескольких часов шли по дороге, ведущей на северо‑запад, я, по настоянию своих людей, приказал повернуть у хора Агги на север, чтобы отыскать хижины вождя абака Бабира.

Расстояние до Анзеа за один день пути было определено как очень большое. Мы могли, как утверждали ленивые донколанцы, при большом напряжении прийти туда в лучшем случае только после захода солнца. Несмотря на нетерпение, которое меня гнало к Анзеа и к горе Багинзе, я хотел сделать вылазку к деревушкам абака.

Мы удалялись с каждым шагом все больше от горной, холмистой страны. На юго‑западе на далекое расстояние были видны некоторые возвышенности, кустарник покрывал как господствующая форма растительности широкую равнину, пересеченную темными лентами лесов, протянувшихся вдоль речек в различных направлениях.

Если кустарниковая заросль с редкими, разбросанными деревьями и твердой, как щетина, травой вызывает разочарование путешественника, не находящего того великолепия растительного мира, которое обычно связано с представлением о тропиках, то я был сторицей вознагражден видом галерейных лесов, куполообразно замыкающихся над лентами речек.

Особенно был я поражен красотой влажных лесов у хора Аире. Как по лестнице спускается путник к глубоко лежащему ложу хора.

Схематический разрез галерейного леса

 

Маленький ручеек пробивается из‑под гнейсовой скалы. В дождливое время, однако, он вздувается и образует стремительный поток. Вокруг непроходимая чаща, через которую возможно пробраться, лишь применив топор, чтобы очистить дорогу.

Великолепие и пышность растительности, изобилие и разнообразие растений и видов деревьев, – эта картина бесподобной красоты, пленившая меня обаянием волшебной сказки, не поддается описанию. И я сомневаюсь, смог ли бы даже один из самых лучших художников передать прелесть этих чудесных местечек, окутанных полумраком тенистой зелени.

Необходимость наблюдать за носильщиками и верховыми животными уменьшала, к сожалению, удовольствие этого перехода через реку, бывшего подчас очень тяжелым, главным образом для моих ослов.

Солнце было уже высоко, когда мы вошли в деревушку шейха Бабира.

Как всегда, все, имевшее ноги, вышло встретить прибывших.

Тотчас же мне была предоставлена чистая хижина. Векиль вождя, негр по имени Конфо, должен был о нас заботиться. Мне дали курицу и горшок меду. Конфо был весьма доволен возложенными на него обязанностями и так усердно приложился к бутылке водки, что его ум полностью затуманился. Ни драгоманы, ни носильщики не получили чего‑либо съестного. Самого шейха Бабира совсем не было видно. Я вынужден был употребить угрозы, чтобы получить необходимое.

На следующее утро мое терпение снова подверглось испытанию. Никаких носильщиков! Взятые в Кудурме возвратились назад, и я должен был ожидать новых. Уныло пришел Конфо, протрезвившийся после сна. Наговорил много красивых слов и обещал все, все. Что мне оставалось делать? Пришлось умерить свой гнев, проявить терпение, снова и опять терпение – первое, самое важное и необходимое требование к каждому путешественнику по Африке.

Я вынужден был остаться и ждать. Конфо торжественно клялся, что утром, на восходе солнца, носильщики будут на месте. Утро наступило, однако обещания и клятвы драгоманов остались пустыми фразами. Никого не было видно. После повторения угроз была организована погоня за носильщиками. Только после долгих перипетий я пустился в путь и после пятичасового перехода достиг, наконец, жилища вождя Анзеа. Последний ясно выразил свое стремление мне понравиться.

Четырехлетнее общение с нубийскими завоевателями страны оказало свое влияние на Анзеа. Подобно многим другим вождям негров, он старался походить своими манерами на донколанца. Поэтому он пренебрегал простотой одежды негров и гордо расхаживал в грязной феске и засаленном, совершенно загрязненном, кафтане.

Я нашел приют в просторном жилище.

Мой первый вопрос к Анзеа, присевшему около меня на корточки, касался цели этой поездки – горы Багинзе.

Мои опасения, к сожалению, должны были подтвердиться. Рингио и Риган‑ага меня, видимо, ввели в заблуждение. Они мне рекомендовали обратиться к Анзеа, чтобы побывать на Джебель Багинзе, удаленном якобы только на расстояние двух дней пути от его жилища. Но Анзеа не имел никакого понятия о горе Багинзе.

Я решил, что на карте Швейнфурта положение абака отмечено слишком далеко на север. Это и заставило меня решиться на поездку к Анзеа.

Ошибка эта меня крайне огорчила. Но расстраиваться было бесполезно, так как у негров, да и у нубийцев, вообще трудно получить сколько‑нибудь надежные сведения о положении, направлении и расстоянии.

Когда я записывал свой путь в дневник, перед моей наполовину открытой хижиной образовался круг туземцев, рассматривавших с нескрываемым любопытством белокожего чужестранца.

Вождь, чья любовь к спирту мне была уже известна в Кабаенди, вел себя с большой важностью. Медленно тянул он свою водку из маленькой тыквенной чаши. Перед тем как пить, он делал несколько крепких затяжек из своей трубки, после чего его раб совал ему в рот пучок тонких волокон лыка, через которые Анзеа втягивал дым. Своеобразная защита от отравления табаком! Составление маленького словаря абака и запись географических сведений задержали меня здесь на несколько дней.

Моя этнографическая коллекция получила весьма желательное пополнение без особых усилий с моей стороны.

Следовало доказать свою признательность, и я одарил Анзеа тиркой, медью, бусами всех сортов и т. д.

Днем по прибытии мы праздновали «азуме», праздник встречи вновь прибывающих, для которого мой хозяин заколол овцу. Она была зажарена на вертеле, и получилось действительно замечательное блюдо.

Селение Анзеа насчитывало едва полсотни хижин. Его собственная группа тукулей, огороженная высокими древесными стволами, выделялась как величиной жилищ, так и очень заботливо сделанными вместилищами для хлеба, однако по стилю мало отличалась от хижин их восточных соседей абака.

Чтобы еще более понравиться Анзеа, я хотел одарить его жен и велел своему маленькому Джадейку позвать их.

Каков, однако, был мой испуг, когда я увидел бесконечную вереницу женщин. Из десяти скоро стало двадцать, затем тридцать, а конца все не было видно. В этих условиях я не решился взять на себя тяжелую задачу распределения подарков и велел передать их супругу и повелителю некоторое количество бус как общий подарок для его красавиц. Женщины абака поражали обилием губных украшений. Это шлифованные кусочки из светлого кварца, продетые через просверленную верхнюю губу. С возрастом женщины увеличивается и величина украшений. Они достигают 25 мм толщины. Длина равна около 45 мм.

Шея охватывается панцирем, составленным из четырех широких плоских обручей, – определенно весьма небезопасное украшение. Эти женщины также носили передники из листвы как единственную одежду, и бесчисленные браслеты из железа или из меди на руках, ногах, шее и груди. В том, что тело приучалось к этим тяжестям еще с ранней молодости, я убедился, наблюдая детей Анзеа, которые, едва умея стоять на ногах, уже носили по пятнадцать‑двадцать маленьких, но массивных железных обручей на руках и лодыжках ног.

Среди мужчин абака было много сильных людей. Как и у бомбе, с которыми я бегло познакомился, и у них применяют материю из лыка для одежды. Я получил у Анзеа кусок ее для моей коллекции. Она толста, окрашена в темный цвет и не может быть даже отдаленно сравнена с красивым мягким мбугу, который делается в Буганде.

Абака бреют волосы на голове вокруг лба и значительно выше затылка. Остальные волосы связываются в маленькие косы, которые свешиваются во все стороны. Эта прическа производит впечатление парика.

Особенность одежды этих негров – своеобразное прикрытие половых органов маленьким кожаным клапаном, закрепляемом на ремне.

Из оружия я видел, кроме просто изготовленных копий разной величины, также луки и стрелы. Они точно такие же, как у мору, и носятся на плече в корзинообразном колчане.

Стрелы, применяемые на войне, отравлены.

Многие из мужчин и женщин просверливают край мочки уха до пятнадцати раз и протягивают длинную соломинку. Я видел также шнуры маленьких белых бус, протянутых от одного уха к другому.

Цвет кожи абака красно‑коричневый, на открытом воздухе под синим небом кажется черным и весьма близко напоминает цвет кожи восточных негритянских племен на Ниле.

Два дня спустя после прибытия я покинул селение Анзеа с намерением попытаться продвинуться дальше к югу, к Багинзе. Под водительством Анзеа, ехавшего впереди на жалком ослике, я 16 апреля отправился в путь к вождю мунду Габологго.

Через четверть часа после выхода мы пересекли хор Хеди, который впадает к северу в Аире.

Область, лежавшая к югу от селения Анзеа, – большая однообразная, слегка всхолмленная саванна. Покрытая лесом двуглавая гора Эмбе остается на большом расстоянии единственной выдающейся точкой.

Мы шли четыре часа на юго‑восток, пока не достигли хижин мунду. Эти хижины образуют маленькие деревушки, справа и слева от дороги, и видны в высокой траве между кустами и деревьями.

Скамеечка азанде

 

К югу и востоку до хора Toppe тянется область мунду, на западе ограниченная жилищами азанде или бомбе, на юге поселениями абукайя ойгига, тогда как на востоке в углублениях и между речками лежат деревушки идио племени макарака.

Область мунду занимает площадь в круглых цифрах около 2200 квадратных километров.

Мы сделали остановку у шейха Балаби. Это было в полдень. Несмотря на горячие солнечные лучи, я почувствовал в пути озноб и казался чрезвычайно усталым, так что едва мог дождаться, пока будет построена рекуба, в которой надеялся отдохнуть. Меня мучила страшная жажда. Я утолил ее четырьмя стаканами чая. Чай был вообще самым лучшим моим подкрепляющим средством. До утреннего похода я выпивал два стакана с несколькими хартумскими сухарями. По приходе в лагерь, после того как все было приведено в порядок, повторные два стакана чая доставили мне большое удовольствие. Только между пятью и шестью часами вечера я ел свой скудный обед. От вождя Балаби я поехал к Габологго, чьи деревушки находились на расстоянии 22 км на юго‑юго‑запад. Между скалистыми горами Гундуку и Багеда глаз блуждает по обширной равнине, которая на далекое расстояние усеяна хижинами мунду.

На переход многих болот, поросших папирусом, и различных ручьев мы потеряли много времени. Лихорадка еще была у меня в крови, и я был очень рад найти в тукле ангареб и поспать в выстроенной для меня рекубе. Я замедлил дальнейший путь, чтобы получить у Габологго сведения о Багинзе.

К моему счастью, носильщики запоздали; так как у меня снова появился озноб, о дальнейшем пути не могло быть и речи.

Я провел день в дремоте на ангаребе, совершенно равнодушный ко всему, вокруг меня происходившему.

Расстояние до вождя мунду Калифа было незначительное. Я предполагал вовремя выступить, чтобы по возможности до наступления приступа лихорадки быть на месте. Наш переход требовал четырех часов пути на юго‑восток. Снова некоторые болота, густо поросшие папирусом, затрудняли наше движение.

На полпути нам встретилась колония абака. К счастью, мне удалось попасть в село шейха Калифа прежде, чем начался новый приступ, и я даже успел записать сегодняшний маршрут. Лихорадка осталась моим неизменным спутником и на обратном пути в Кабаенди.

Было очень приятно, что после обеда приступ прекратился. Утром я почувствовал себя достаточно сильным, чтобы продолжать путь. Но неумолимо, как и моя лихорадка, появились на небе грозовые облака, и полил дождь.

Шейх Калифа повел нас к деревушкам вождя Ангули, живущего в 16 км на юго‑восток от его хижины. Со времени моих блужданий к Анзеа, отнявших так много времени, я от селения к селению брал с собой вождя.

Наше появление в деревушках Ангули вызвало настоящую панику. Молодые и старые, все хотели бежать. Только выступление вождя Калифа и его уговоры успокоили их и заставили остаться. До наступления вечера мы стали добрыми друзьями.

Я намеревался отправиться от шейха Калифа прямым путем, не делая крюка к югу, и сэкономить несколько дней.

Я хотел, однако, собрать сведения о странах на юге и западе в надежде узнать что‑нибудь о Багинзе. Однако у всех туземцев обнаружилось поразительное незнание своих ближайших соседей.

Стереотипный ответ, который я слышал на свой вопрос, был: «геш! геш!» (трава! все трава!) Два дня я пробыл, вследствие лихорадки, в селе Тендиа. На переход до вождя мунду Рингио – 11 км длиной – потребовалось около трех часов.

От Рингио, вождя мунду, при быстром переходе мы могли прийти в зерибу за один день. По дороге не было никаких жилищ. Быстрым шагом без остановки достигли мы хора Toppe.

Ландшафт был весьма однообразный: кустарник с периодически появляющимися прогалинами. Пересечь Toppe было невозможно. Пришлось ждать, пока сойдет вода, вызванная недавним ливнем с грозой.

Утром дождь стал заметно слабеть и более не мешал нашему дальнейшему переходу через Toppe. Мы продвигались ощупью по мосту, сделанному из деревьев, ветви которых переплетались с корнями, и лежавшему под водой на глубине до трех футов; при этом приходилось часто погружаться почти до пояса. От корней и веток ноги сильно пострадали. Некоторые длинные ветви прибрежных деревьев служили поддержкой для рук. Впереди шел носильщик. Следуя за ним, я перешел на ту сторону, насквозь промокший. Носильщики, стоя на ветвях импровизированного моста, передавали багаж друг другу. Осел и верховой вол должны были переплыть реку выше по течению. Переход длился час. Дальнейший путь лежал в северо‑восточном направлении. Нам предстояло еще пересечь болотистую низменность. Как обычно, носильщики шли впереди. Они уже достигли возвышенности на другой стороне и находились на расстоянии тысячи шагов от меня. Я следовал по болоту за двумя слугами, пригибавшими передо мною камыш и папирус и притаптывавшими их. Идя по притоптанным растениям, можно часто пройти, не замочив ног. Мои оба слуги с двумя ружьями также перешли болото и стояли в нескольких шагах впереди меня, в то время как я медленным шагом проходил посредине по срезанным стеблям папируса.

Вдруг слева послышался страшный гул, и прежде чем я что‑либо понял, между мною и слугами промчались галопом два рослых буйвола и в следующее мгновение исчезли из виду. Все это произошло настолько быстро, что невозможно было проследить за совершившимся.

В 12 часов я увидел вдали вытянувшиеся дворы зерибы, к которым я подошел полчаса спустя и где меня приветствовал Копп. Моя вторая круговая поездка была окончена. За двадцать дней я прошел путь в 290 км, – весьма хорошие результаты для африканских условий, особенно, если принять во внимание мое болезненное состояние и вынужденные, в связи с этим, дни отдыха.

 








Date: 2015-11-13; view: 74; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2018 year. (0.046 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию