Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как противостоять манипуляциям мужчин? Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






ГЛАВА 3. ГРИМ 9 page





Что-то неуловимое притягивает Амелию к этому величественному человеку, которого она видит впервые. Неожиданно для себя она начинает рассказывать ему о своей жизни. Конечно, Амелия уже не дитя, но есть что-то детское в ее рассказе о прошлом. Она вспоминает о том, как умерла ее няня, как она сама ушла из дома, заблудилась и потерялась. Амелия вспоминает прошлое с драматическим напряжением, пылом, она не может стоять на месте и все время ходит по сцене. В ее трогательных воспоминаниях снова ощущается присутствие моря. И еще мы чувствуем, как в душе Бокканегры растут возбуждение и надежда. Незаметно они приближаются друг к другу, их чувства как-то странно сливаются, и обо всем этом нам рассказывает музыка.

Allegro moderato Амелия и Бокканегра начинают петь нерешительно, почти шепотом, без дыхания. Затем, когда они сравнивают портреты, темп постепенно ускоряется и идет crescendo, они нежно обнимают друг друга, подхваченные мощной волной чувства. Здесь очень важно правильно исполнить каждую музыкальную деталь. На allegro con espressione нужно очень тщательно и точно исполнять восьмые и шестнадцатые; следует слегка замедлить темп, чтобы полностью сохранить mezza voce; dolcissimo должно быть действительно очень нежным, после чего следует незначительное crescendo. Здесь можно позволить себе немного сценической свободы, помня, что в самом Верди поет душа отца, который всегда с глубокой печалью думает о собственных потерянных детях.

Этот тончайший дуэт невероятно труден, особенно для баритона, который должен петь мягчайшим mezza voce, причем на очень высоких нотах, как бы переносясь в высшие сферы! Там, на небе, настоящий рай, и не уста, а сердце отца произносит: "Дочь моя, я трепещу при этом слове". Они прощаются с огромной нежностью, дож самозабвенно восклицает: "Дочь моя!" - на верхнем фа. Звучит эта фраза удивительно трогательно, глубоко проникая в наше сердце.

Мне повезло, что я пел в "Симоне Бокканегре" в те времена, когда дирижерам, которые, безусловно, обладали на репетициях всей полнотой власти, все же хватало ума, чтобы прислушиваться к суждениям певцов. "Выскажите свои соображения, - говорил маэстро Серафин. - Если они покажутся мне интересными, мы решим, что делать". В соответствии с этим мне всегда позволяли завершать великолепную сцену в саду на верхнем фа; я стоял на сцене потрясенный, совершенно неподвижно, и в это время закрывался занавес. Эффект получался захватывающий - и с точки зрения вокальной, и с точки зрения сценической, слушатели никогда не оставались равнодушными.



Я знаю, что сегодня не многим хватает смелости или вкуса, чтобы взять на себя ответственность и согласиться на купюры, предложенные актером. (На самом деле, чтобы сохранить "верность оригиналу", многие предпочитают видеть в партитуре лишь то, что лежит на поверхности.) Купюра в конце сцены в саду вызывала разноречивые оценки, но я лично целиком и полностью за нее. В конце концов в следующей сцене Амелия сама подробно и ясно рассказывает о том, как ее пытались похитить. А это все, что требуется. Текст же, который Паоло и Пьетро бормочут в конце сцены в саду, сопровождающийся не самой блестящей музыкой, ничего не добавляет к пониманию происходящего, а только мешает действенно закончить сцену.

Сцену в Зале Совета, появление там Амелии необходимо очень тщательно отрепетировать. Сценически здесь все должно быть предельно четко спланировано, чтобы создать атмосферу героизма вокруг дочери дожа: она входит и бросается к отцу, дабы защитить его от возлюбленного. Следуют речитативы, которые надо исполнять свободно, в соответствии с ситуацией, очень патетично, возвышенно, каждое слово должно произносить отчетливо. С нежностью и выражением какой-то почти детской мольбы Амелия впервые обращается к отцу с просьбой простить человека, которого она тайно любит. А он в свою очередь, весь во власти отцовских чувств, поет legato, rallentando, dolcissimo, пока не наступает долгая пауза. "... Когда она грустит, моя душа переполняется любовью".

Амелия поет арию "В сладкий час". По-моему, для столь женственного выражения чувств прежде всего необходима предельная ясность артикуляции, потому что именно от нее зависит поведение людей, пришедших на сцену вместе с девушкой. И требуется абсолютная чистота тона для божественного "Мира! Мира!", которое взмывает над заключительными словами страстного призыва дожа к миру: "Молю смиренно мира, молю в скорбях любви!" В следующей сцене, когда в кабинете дожа Амелия обнаруживает Адорно, она снова проявляет смелость и любовь. Подавленная тайной, которую не может открыть, она умоляет возлюбленного удержаться от ревности и гнева и спрятаться, так как слышны шаги дожа.

Симон входит, погруженный в размышления. Амелия спрашивает: "Почему ты так печален, отец?" Эти слова не надо произносить грустным тоном, шестнадцатые достаточно точно передают здесь ее беспокойство.



Когда отец задает ей вопросы, она отвечает уверенно, защищая свою любовь к Адорно. Ее горячность потрясает и трогает дожа; он устало просит ее уйти. Затем он пьет воду, в которую Паоло подсыпал яд.

Амелия, уходя, восклицает: "Великий боже! Как я могу спасти его?" Тревогу Амелии можно подчеркнуть - она идет к двери, затем неожиданно меняет направление и прячется в кабинете, чтобы в случае необходимости защитить отца от Адорно. Мы иногда не придаем значения таким тонкостям, а на самом деле они очень помогают зрителям понять суть происходящего на сцене.

Дож засыпает. Короткий дуэт Адорно и Амелии исполняется возбужденно, sotto voce. Но когда Симон просыпается и поднимает меч на Адорно, Амелия, ни секунды не колеблясь, падает на колени и простирает к отцу руки, защищая возлюбленного. Только после того, как Симон раскрывает тайну, воскликнув: "Дочь моя!", Амелия встает, отец заключает ее в объятия, и так, обнявшись, они остаются до конца трио. Затем, под аккомпанемент хора за сценой, Адорно клянется дожу в верности, добивается его прощения, получает обратно свой меч и покидает кабинет вместе с Капитаном.

В последней сцене Амелия, сияющая невеста, осознает, что отец умирает, лишь услышав его слова: "Все кончено, дочь!" Молодая чета должна выйти из церкви до слов "Кого я вижу?", которые шепчет Амелия, замечая Фиеско рядом с отцом. Музыка здесь подчеркивает счастье героев; и всеобщая радость, пронизывающая начало сцены, весьма эффектно сменяется внезапной печалью и ужасом, когда приближающиеся к дожу для благословения Амелия и Адорно вдруг осознают ситуацию. Как всегда - слушайте музыку; она - наш лучший проводник и помощник.

Итак, начав с безымянного Капитана лучников, мы в какой-то степени проследили за действиями Симона, реакциями его врагов, последователей и тех, кому принадлежит его сердце. Теперь давайте посмотрим, как описывает Бокканегру его творец, Верди, который знал своего героя лучше всех.

В письме к Джулио Рикорди, написанном в 1880 году, композитор утверждает: "Либо опера существует для певцов, либо певцы существуют для оперы. Это старая аксиома, которую не понимает ни один импресарио, но без нее невозможен театральный успех. Ваш состав хорош для "Скала", но не для "Симона Бокканегры". Ваш баритон (Морель), скорее всего, молод. Конечно, у него есть и голос, и талант, и чувство - все в избытке, но он не сможет обрести спокойную уверенность, внешне ощущаемую властность, очень важные для роли Симона. Эта партия столь же изнурительна, как партия Риголетто, но в тысячу раз труднее. Роль Риголетто существует уже в тексте, и, обладая хорошим голосом и актерской чувствительностью, певец великолепно справится с ней. А исполняя Бокканегру, мало иметь только голос и чувства. Роли недостает театральности, ее надо вылепить самому. Итак, прежде всего здесь нужен большой актер. Страстный, мятущийся, с душой, полной огня, а внешне гордый и спокойный (чего так трудно достичь) - вот что необходимо для Бокканегры".

Другую точку зрения на эту уникальную личность высказывает Эмилио Радиус: "Симон Бокканегра - это роль льва, но льва старого, усталого, измученного врагами. Любя сельский покой, он ввергнут в атмосферу, окрашенную кровью. Фигура Симона Бокканегры - это также проявление глубокой любви Верди к Генуе, Лигурии, к морю. Стариком Верди любил проводить зиму в Генуе, и, если внимательно слушать, можно ощутить в музыке отголосок морских волн - с начала до конца оперы. Море у Верди очень сильное и наивное - с берега на него взирают с восхищением, страхом и почти детским восторгом".Симон - не только первый народный дож Генуи, но, по замыслу Верди, представитель Италии времен Рисорджименто, с которым так тесно связаны все чувства композитора. Речь Симона напоминает письмо, написанное Франческо Петраркой итальянским коммунам и синьориям, где он призывал их прекратить борьбу друг против друга. Письмо это призывало прежде всего к объединению страны: "У Адрии и Лигурии общая родина".

Бокканегра - идеальный правитель, который действует справедливо, руководствуясь честью и любовью. Его гуманность огромна, всеобъемлюща, как отцовская любовь; беспредельны его любовь к стране и неизменная любовь к морю. Симон великодушен, прощая оскорбления; он горячо верит во всемогущество бога. К богу он обращается в последние минуты жизни, забывая о собственном убийце. В финале, просветленный, Симон поручает заботам Фиеско дитя своей возлюбленной, Марии, чье имя он произносит вместе с последним вздохом.

По любым меркам Симон - гигантская фигура, как внешне, так и внутренне. Его не может играть человек небольшого роста. Статуя на гробнице демонстрирует его физическую мощь, а Верди наделяет его моральным величием.

Не могу описать чувства - радость, уважение, истинную любовь, - с которыми я всегда стремился служить этому великому произведению и как исполнитель главной роли, и как режиссер. Самомнение, тщеславие исполнителя, стремление к эффектным трюкам режиссера кажутся мне непростительными грехами. Ведь, ставя оперу, мы являемся лишь интерпретаторами, а не творцами, и наш долг - наилучшим образом воплотить идеи композитора, а не создавать собственные экстравагантные концепции. Конечно, мы должны полностью выложиться, отдать образу все свои чувства, индивидуализировать хорошо знакомую всем роль.

Так называемый "скрытый смысл", который придумали некоторые режиссеры, чтобы показать, как "глубоко" они проникли в реальный замысел композитора, обычно нелеп и заслуживает только презрения. Нет никакой надобности вторгаться в ткань произведения, искажать ход либретто и психологию развития характеров. Нам нужно просто идти тем путем, которым шел композитор, причем до того как он написал первые ноты. Этот путь и легче, и ближе к истине.

Если бы Леонардо да Винчи услышал хоть половину тех "пояснений", которые впоследствии были высказаны по поводу его Джоконды, он, думаю, никогда не приступил бы к картине!

Боюсь, что и в музыке, и в живописи обитает слишком много пигмеев, которые "интерпретируют" творения великих, исходя из собственной амбициозной заурядности.

Однако, чтобы успокоиться, давайте вернемся к величественной фигуре Симона Бокканегры - к его фигуре в буквальном смысле этого слова, которая стоит на гробнице в музее Лигурийской скульптуры и архитектуры в церкви Святого Августина в Генуе.

Как я уже отмечал, статуя изображает высокого, импозантного человека. Это навело меня на мысль о сугубой важности внешней, физической стороны образа. Вообще-то все сказанное можно отнести к любой роли! Очень советую актерам, размышляя над оперным репертуаром, помнить, что их внешний вид на сцене должен соответствовать избранному образу, быть правдоподобным. Дело не в том, какие партии вам больше всего нравится петь, и даже не в том, какой репертуар больше подходит для вашего голоса, хотя, естественно, все это тоже очень важно. Если в партии Симона Бокканегры на сцену выйдет коротышка, ему попросту никто не поверит, так же как вряд ли кого-нибудь пленит тщедушный, кривоногий Отелло. Красивый актер или некрасивый - это не так важно; надо, чтобы ему верили. В данной ситуации небольшая жертва своему самолюбию, принесенная вами, будет свидетельствовать о вашем уважении и к себе, и к искусству, которому вы служите.

Помню, в молодости я встретил в доме своего учителя, маэстро Джулио Крими, баритона Кармело Мауджери. Он обладал большим голосом, звучным и звонким, и смехом, похожим на раскаты грома. Но телосложением Кармело отличался плотным, да и ростом был невысок. Однако он с большим умом выбрал репертуар, который подходил его внешним данным, и в этом репертуаре имел громадный успех. В частности, он был непревзойденным исполнителем партии Джанчотто в опере Дзандонаи "Франческа да Римини". Вот вам классический пример, когда актер сумел подчинить собственное самолюбие требованиям сценической достоверности.

В Прологе Симон еще молод, это живой, импульсивный корсар. А потом, через много лет, когда, собственно, и начинается действие оперы, перед нами уже появляется благородный правитель. Надо показать, что он постарел, волосы и борода его поседели, но фигура осталась по-прежнему сильной, прямой, манеры спокойны и безупречны, жесты строги и скупы. Горький жизненный опыт прочертил около глаз глубокие морщины, которые еще больше подчеркивают благородство его облика. Походка дожа отличается размеренностью, твердостью.

В нем нет ничего показного. Сила и благородство Симона, которые так мощно действуют на нас, - это качества человека, живущего внутренним миром, миром души; он должен находиться в гармоническом единстве с окружающей действительностью. Когда я ставил "Симона Бокканегру" в Лондоне, декорации изображали здания очень простой архитектуры из белого и серого камня, что подчеркивало генуэзскую суровость. Генуя того времени не признавала также драгоценности, меха - все то, что свидетельствовало о богатстве. Лондонские критики в целом отнеслись к моему замыслу неодобрительно. Однако на следующий год (возможно, разобравшись в истории или что-то прочитав) они уже взахлеб хвалили "эти прекрасные голые каменные стены".

Сцена в саду Гримальди, в конце которой Симон понимает, что Амелия - его дочь, требует от певца большой глубины чувств, но также и самого тщательного самоконтроля. Слезы тут пагубны, потому что надо петь! И нельзя слишком уж отождествлять себя с персонажем. Помню, как-то я пел за границей и вдруг почувствовал себя таким одиноким, так заскучал по семье, по своей любимой дочери Чечилии, что мне еле-еле удалось сдержать слезы. Но все же я не смог скрыть волнения, и очаровательная, очень добросердечная Мария Канилья заметила блеск в моих глазах. Вместо того чтобы покинуть сцену, она вернулась, расплакалась и обняла меня. И так, не разнимая рук, она оставалась до конца сцены, пока я не спел на mezza voce свое верхнее фа. Это было не совсем то, чего добивался постановщик, но зато эффект получился потрясающий!

Никто из режиссеров не может отказать себе в удовольствии поставить сцену в Зале Совета максимально зрелищно и динамично - я не был здесь исключением. Поддавшись искушению использовать несколько тактов до открытия занавеса, я распорядился поднять его, когда дож сидел уже на троне, а у его подножия стояли все советники Бокканегры.

Мой старый друг, Капитан лучников, приводит посланников от короля Тартарии, которые приносят богатые дары. Среди подарков - золотой меч; блестящий посол передает его прямо мне в руки как символ мира. Впечатляющее зрелище! Хочу добавить, что, сыграв роль Симона несколько сот раз, я по-прежнему каждый раз думал, как бы получше провести сцену в Совете. Подробные рекомендации по поводу развития этой огромной сцены излишни - пожалуй, они даже выглядели бы самоуверенными, так как и Верди и Бойто очень ясно и детально все изложили. "Улучшать" их значило бы оскорблять и композитора, и исполнителя роли Симона.

После разговора в кабинете с Амелией и ее ухода Симон со все возрастающей слабостью склоняется в кресле и думает (а мысли его выражены в очень красивых речитативах) с печальной грустью о бремени власти. Кульминация наступает в потрясающей фразе: "Даже свежая вода имеет горький вкус на устах человека, обреченного властвовать". Однажды, после представления в Лиссабоне, покойный король Умберто пришел ко мне в гримерную и поведал, как глубоко он был тронут этими словами, положенными на великолепную музыку. Динамика у Верди всегда дает быстрое разрешение драматическим ситуациям и неожиданным поворотам. Так, мы мгновенно переходим от почти ангельских фраз, которые поет Симон в полусне, к сцене, когда он поднимает меч на Адорно и грозит пыткой. И тут же Адорно, узнав о родстве Амелии и Симона, клянется служить дожу, а Симон посылает его остановить сражение - все эти события происходят на фоне великолепного, ритмически четкого хора за сценой.

Форма, сила и колорит финальной сцены абсолютно уникальны. Симон входит, еле волоча ноги, его боль и слабость подчеркиваются жалобными аккордами в оркестре. Держась за стены и колонны, чтобы не упасть, он добирается до окна и простирает руки к своему любимому морю: "О успокоение! Морская зыбь!.. О море!.. О море!.." Успокоенный морской зыбью, Симон не замечает появления Фиеско, которого давно считает мертвым, но странно знакомый резкий голос возвращает его к реальности.

Пытаясь побороть все возрастающую слабость, Симон вспоминает, кому же может принадлежать этот столь знакомый голос. Затем, охваченный радостью и вместе с тем печалью, он громко восклицает: "Фиеско!", узнав старого врага, и благодарит бога за то, что он подарил им возможность примириться перед смертью. Под удивительно красивую и трогательную музыку два старых человека, потратившие всю жизнь на бесполезную вражду, встречаются перед лицом смерти, чтобы вместе порадоваться счастью юной четы, которую оба так любят. Здесь снова сердце Верди скорбит, вспоминая о собственном неизбывном горе.

Когда Симон и Фиеско наконец обнимают друг друга, темп надо замедлить - от слов "Она идет!" до конца, - давая полностью развиться каденции, которая заключает волшебный дуэт: "Пойдем благословить ее..."

Пламя жизни Симона уже едва мерцает, он шатается, поддерживаемый своим бывшим врагом, благословляет ставшую перед ним на колени чету и поет с почти неземным piano короткую, но невероятно трудную молитву: "Боже великий, я их благословляю..." Затем он медленно угасает на своем троне, где остается в течение всего финала.

В pausa lunga (долгой паузе) Симон собирает последние силы и властно, четко произнося слова, провозглашает Адорно новым дожем, поручая Фиеско выполнить его распоряжения. Затем он воздевает руки к небу, к Марии, которую отняли у него, но чей образ он всегда хранил в сердце, и с ее именем на устах замертво падает на землю, а Амелия и Адорно повторяют одно слово: "Отец, отец!"

 

ГЛАВА 11. «ДОН КАРЛОС»

 

 

Если вы хотите создать живой образ в произведении, основанном на реальных исторических фактах, вам придется скрупулезно изучить либретто, буквально "читая между строк", проверить даты, всевозможные ссылки и сноски, а также заняться поисками тех крупиц исторической истины, что заключена в различных фантастических сказаниях и приключенческих романах. Безусловно, вы найдете неточности в либретто. Многие из них привнес либреттист, который, допуская вольности, желал заострить фабулу, дать новый толчок вдохновению композитора. В вердиевском "Дон Карлосе" существенное значение имеет семейная подоплека событий. Мы гораздо лучше поймем произведение, получим большее удовольствие от оперы, если предварительно выстроим в уме следующую цепь.

Карл V, император Священной Римской империи, родился в Генте в 1500 году, а в 1556 году отрекся от престола и удалился в монастырь, расположенный в Эстремадуре, где, как предполагается, и умер в 1558 году.

Его сын, Филипп II Испанский, родился в 1527 году и женился - в третий раз - на Елизавете Валуа в 1559 году, через год после предполагаемой смерти Карла V. (Кстати, второй женой Филиппа была английская королева Мария Тюдор.) Сам Филипп умер в 1598 году в возрасте 71 года, однако в опере, а действие ее происходит примерно в 1560 году, ему всего лишь 33 года, и он вовсе не плетется, по-старчески брюзжа, к своей могиле, как зачастую это изображают.

Дон Карлос, чьим именем и названо произведение, родился в Вальядолиде в 1545 году, он сын Филиппа II от первой жены Марии Португальской, которая умерла вскоре после рождения Карлоса. В 1554 году Филипп женился на английской королеве Марии Тюдор. Брак этот длился недолго и закончился в 1558 году неоплаканной смертью королевы. Король остался свободным и в 1559 году посватался к Елизавете Валуа. Ко времени третьей женитьбы Филиппа Карлосу соответственно было всего 15 лет, и даже если признать, что в те времена молодые люди развивались гораздо быстрее, чем теперь, все же придется пойти на большую натяжку, чтобы допустить вероятность внезапной любви, которая вспыхивает между Карлосом и его молодой мачехой.

Судьба Карлоса, если придерживаться исторических фактов, была очень печальна. Его заточили в крепость Алькасар, где он и умер при загадочных обстоятельствах в 1568 году (через 10 лет после смерти своего деда и за 30 лет до смерти отца).

В сложнейшем развитии сюжета и интриги персонажи оперы живут и действуют с предельной ясностью и с большим достоинством, что заставляет нас с живым, непосредственным сочувствием относиться к их судьбам и эмоциям. Большая часть героев оперы отличается от реальных исторических персонажей; и я приношу свою личную благодарность Шиллеру, на драме которого основано либретто, за то, что он создал образ идеального человека - Родриго, маркиза ди Позы. В реальной истории такого персонажа не было, но это самый живой, человечный характер во всей драме. И я лично спокойно воспринимаю тот факт, что Дон Карлос - реальный, исторический герой, - слабый физически и умственно, уже в пятнадцатилетнем возрасте причиняет неприятности королю, что и приводит его к тюремному заключению и ранней гибели. Я принимаю все допущения Верди, даже то, что Карлос видит в загадочном кающемся монахе великого императора Карла V, который действительно ушел в монастырь и дата чьей смерти точно не установлена до сих пор. Я не собираюсь фанатично цепляться за факты, если из неточных фактов получается хорошее либретто!

"Он хотел царить над вселенной... Велик Господь..."! Эта великолепная мелодия, торжественно воспаряющая над хором монахов, открывает четырехактную версию оперы, которую Верди написал для "Ла Скала" в январе 1884 года. Премьера первой версии - на французском языке и в пяти актах - состоялась за 17 лет до этого в Париже.

В изначальной редакции оперы первая сцена происходит в лесу Фонтенбло неподалеку от Парижа. Дон Карлос скрывается в свите испанского посла и тайно наблюдает за дочерью французского короля Генриха II, которая должна стать его невестой. Едва увидев это дивное создание, он чувствует, что сердце его наполнилось блаженством. Инфант решается представиться Елизавете в качестве испанского дворянина, чтобы показать ей портрет ее жениха. Елизавета узнает Карлоса, и между молодыми людьми вспыхивает любовь с первого взгляда. Они клянутся друг другу в верности и находятся на вершине блаженства - но, увы, все это трагически быстро обрывается.

В сопровождении придворных входит испанский посол граф ди Лерма. Он приветствует Елизавету как испанскую королеву, суженую Филиппа II - король счел ее подходящей женой для себя, а не для инфанта.

Молодые люди убиты горем, их мечту о счастье безжалостно растоптали. Однако невозможно противиться решению, которое основано на государственных интересах. Ради своего отца, французского короля, и ради блага своей страны Елизавета соглашается на этот брак. Такая участь, впрочем, не представляла исключения для принцесс в те времена. Елизавета вместе с послом и свитой покидает сцену; Карлос, оставшись в одиночестве, отдается во власть своих чувств и отказывается безропотно принять жестокую судьбу.

В следующей сцене Карлос снова в Испании, он бродит среди гробниц в монастыре Святого Юста. Инфант наблюдает за процессией монахов, а затем, когда они уходят, падает на могилу Карла V и оплакивает утрату Елизаветы, которая стала женой его отца. В одиноком монахе, которого Карлос постоянно видит среди аркад монастыря, он узнает (во всяком случае, так ему кажется) своего деда Карла V, дух которого, по словам людей, обитает в этих местах.

Дон Карлос в отчаянии, его неокрепший молодой ум, ранимый и неустойчивый, сокрушен горем. Инфант вообще становится легкой добычей печали и энтузиазма - в равной степени. Исполнитель с самого начала должен показать полное отсутствие уравновешенности, все возрастающую неуверенность в себе, причем не только в сценическом поведении, но и в окраске голоса; необходимо передать в пении трогающую сердца переменчивость настроений и вместе с тем глубокую тоску Карлоса. Если актеру удастся донести все это до публики, он добьется полного понимания зрителей, хотя не исключено, что они откажут герою в симпатии и даже сочувствии.

Родриго, маркиз ди Поза, верный друг и соратник Карлоса, находит инфанта у гробницы его деда. Они сердечно приветствуют друг друга, и Карлос рассказывает Родриго свою печальную историю, делится с другом отчаянием, которое им овладело.

В этот момент дверь в часовню открывается, и входит Филипп в сопровождении молодой жены - они пришли сюда, чтобы почтить прах отца Филиппа Карла V. Карлос потрясен внезапным появлением любимой, к которой он должен относиться теперь как к матери. Когда процессия удаляется, Родриго утешает друга и призывает его отдать все силы борьбе за свободу Фландрии, стонущей под тяжелым гнетом Испании.

Голоса друзей, увлекаемых энтузиазмом и братской любовью, сливаются в торжественной клятве вечной дружбы: "Ты, кто посеял в сердцах людей любовь". Эта прекрасная мелодия не раз повторяется по ходу оперы и служит символом дружбы Карлоса и Родриго.

Во второй картине первого действия придворные дамы играют и поют возле монастыря, ожидая королеву, находящуюся в монастыре. Главная из этих дам - принцесса Эболи; она поет "Песню о покрывале" - игривую, забавную песню, смысл которой почти полностью утрачен и затруднен для понимания. Петь надо блестяще, с подчеркнутой живостью, а играть - с шутливой грацией. Это "сражение" всегда великолепно вела Джульетта Симионато.

Появляется королева, ее прекрасное лицо, как обычно, омрачено печалью. Она садится, и паж возвещает о появлении маркиза ди Позы. Родриго, элегантный, полный чувства собственного достоинства; выходит на сцену под восхищенный шепот придворных дам. Во всяком случае, мне всегда казалось, что мое появление сопровождалось именно восхищенным шепотом! Низким поклоном Поза приветствует королеву.

Для актера это очень эффектный выход, и исполнитель должен воспользоваться всеми его возможностями - всего четыре такта музыки, несколько точно рассчитанных шагов и поклон, строго соответствующий ритму. Помните, что входит самый заметный человек Испании того времени. Этот образ, сотворенный страстным умом поэта, привлекает всеобщее внимание и симпатию. Это вымысел, но вымысел очень красивый - символ верности, альтруизма и веры в права человека. Родриго любит свободу и, будучи законченным идеалистом, решается высказать недовольство абсолютистской монархией, требуя свободы и мира для угнетенного народа - и для молодого инфанта.

Маркиз несколько тщеславен, его движения и речь утонченно элегантны. В течение короткого дуэта с принцессой Эболи он мило флиртует с ней, потакая ее кокетству, для того чтобы дать королеве возможность прочесть записку Карлоса, которую Поза тайно спрятал в письмо, посланное Елизавете матерью, королевой Франции.

"Все мы на принца с верой взираем" - в эту арию надо вложить всю душу, если же вы будете думать только о вокальных эффектах, то не добьетесь никакого результата. Энтузиазм, благородство чувств делают Позу масштабным и очень привлекательным героем с первого появления на сцене. Он тонкий дипломат и прекрасно понимает хищническую природу темперамента принцессы Эболи. В арии - молении за Карлоса - он обдуманно и тонко обращается по очереди то к королеве, то к принцессе; в результате Эболи задает себе вопрос, не ее ли любит Карлос. "Любовью пылает, пылает не ко мне ли?" - Испанские красавицы, по-видимому, с большой легкостью загораются ответным чувством.

Во всяком случае, королева принимает Карлоса, и он, стоя на коленях, просит ее поддержки и заступничества перед королем. Карлос не может больше жить здесь, он хочет, чтобы его послали наместником во Фландрию. Диалог становится все более напряженным, инфант уже не пытается сдерживать свою страсть. Волны воспоминаний о прошлой, столь краткой любви захлестывают его, он теряет самообладание и приводит в смятение Елизавету.

Карлос страшно возбужден; когда он немного приходит в себя, Елизавета, собрав всю свою волю, взывает к его разуму. Она с горечью спрашивает Карлоса, что же он может сделать. Убить отца и затем повести к алтарю свою "мать"? В ужасе, с криком о своем вечном проклятии, Карлос убегает.

Елизавета на коленях благодарит господа, что встреча эта наконец кончилась. Внезапно входит Филипп. Найдя королеву в одиночестве, без свиты, он отправляет в изгнание придворную даму, которая должна была дежурить у королевы, французскую дворянку графиню д'Аланбер, единственную любимую и верную подругу Елизаветы. Когда Филипп в негодовании приказывает графине вернуться во Францию, весь двор потрясен его жестокостью по отношению к королеве.






Date: 2015-11-13; view: 71; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2018 year. (0.017 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию