Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






КТО НА САМОМ ДЕЛЕ ПРЕДАЛ СОВЕТСКИХ ВОЕННОПЛЕННЫХ 6 page





— Летите туда немедленно, — сказал Гитлер. — Запорожье вы должны держать! Стяните всех солдат на позиции! Сгоните все русское население и заставьте их

1 «Огненная дуга». С. 75.

строить укрепления так, чтобы у них из-под ногтей брызгала кровь!

— Какие я имею полномочия? — спросил генерал.

— Все! — ответил фюрер. — Делайте все, что хотите. Не допускайте никаких сентиментальностей!1

* * *

В берлинском Дворце спорта перед членами партии выступает министр пропаганды Геббельс. Он говорит о тотальной войне, которую отныне надо вести на Востоке.

— Я спрашиваю вас: хотите ли вы тотальной войны?!

— Да! — ревет толпа, но Геббельс не останавливается:

— Хотите ли вы вести ее, даже если надо вести ее еще тотальнее и радикальнее, чем мы сегодня вообще можем себе представить?

— ДА!!!2

От рева толпы дрожат стены.

Оберштурмбаннфюрер СС Авенир Беннигсен — советский разведчик Борис Гоглидзе — стоит среди толпы. Ему очень хочется достать пистолет и убить беснующегося на трибуне коротышку, сулящего его родине неисчислимые беды. Но Беннигсен понимает: до президиума слишком далеко, да и выстрелить он не успеет — не дадут3.

* * *

Но как бы ни сильна была пропаганда, исход войны все же решают войска. Выждав момент, командующий группой армий «Дон» фельдмаршал фон Манштейн попытался остановить советское наступление мощным контрударом. Получив новые танковые дивизии, он бро-

1 Неизвестный Гитлер. С. 150—151.

2 Откровения и признания. С. 428.

3 Шнеер А. Из НКВД в СС и обратно. С. 35.

сил их вместе с частями СС в обход Харькова. 10 марта город был атакован с трех сторон. Силы были не равны; командующий 3-й танковой армией докладывал командующему Воронежским фронтом:

«Положение создается критическое, город силами 19-й стрелковой дивизии и 17-й бригады НКВД, к тому же небоеспособных, я не удержу. Резервов нет.

Противник может перерезать все пути отхода. Боеприпасы на исходе, горючего нет.

В городе имею более 3000 раненых. Вывезти не имею возможности»1.

13 марта немецкие части снова ворвались в Харьков. Первой их жертвой стали раненые, которых так и не смогли эвакуировать. «Три грузовика с солдатами из дивизии «Адольф Гитлер» подъехали к госпиталю (1-й общий эвакуационный госпиталь 69-й армии). Они выбили двери восьмого корпуса и бросили внутрь зажигательные гранаты. Когда раненые пытались спастись, выпрыгивая из окон, их расстреливали из автоматов. На следующий день прибыло девять эсэсовцев, которые выгнали медперсонал из помещений и расстреляли всех находившихся в палатах». Жена одного из раненых, пришедшая в госпиталь 15 марта, нашла «окровавленное и изувеченное тело мужа, лежащее между койками. Голова его была разбита, один глаз выбит, руки сломаны, а кровь еще сочилась из ран». Всего эсэсовцами только в одном госпитале было убито 800 человек2.



Получив от фон Манштейна доклад о взятии Харькова, начальник генштаба с облегчением признался рейхсмаршалу Герингу:

1 РАВО. Т. 15 (4). Кн. 3. С. 115.

2 Мессенджер Ч. Гладиатор Гитлера. С. 182. См. также: Шнеер А. Плен... С. 293 — 294; Мельников Д.Е., Черная Л.Б. Конвейер смерти. С. 408.

— Еще совсем недавно я думал, что меня хватит удар, если придется услышать хорошие вести1.

Генералу Цейтлеру больше не доведется попробовать победу на вкус. Наступление фон Манштейна под Харьковом оказалось последним, в котором ставились осмысленные задачи. И — безрезультатным. Манштейн взял Харьков, однако дальше пробиться не смог, остановленный на реке Северный Донец. После весны сорок третьего надежд на победу над Советским Союзом у германского командования уже не оставалось. Имелась лишь исчезающе маленькая возможность не проиграть.

* * *

Несколько месяцев спустя советские войска, отбив немецкое наступление под Курском, вступали в Орел. Радость, с которой горожане встречали своих освободителей, была столь велика и неподдельна, что запоминалась на всю жизнь.

«Я въехал в Орел утром 5 августа, — рассказывал журналистам будущий комендант города генерал Собенников. — Представьте себе картину: светает, кругом еще горят дома, наши орудия и танки вступают в город — они покрыты цветами, из громкоговорителей несутся звуки «Священной войны», старухи и дети бегут среди солдат, суют им в руки цветы, целуют их. Кое-где еще продолжается перестрелка. Я запомнил старую женщину. Она стояла на углу Пушкинской улицы и крестилась, а по ее морщинистому лицу текли слезы. Другая пожилая женщина, образованная, судя по разговору, подбежала ко мне, протянула цветы и, обняв меня за шею, говорила, говорила, говорила без конца. Из-за шума вокруг я не мог расслышать, что она говорит, понял только, что о сыне, который в Красной Армии»2.

1 Неизвестный Гитлер. С. 153.

2 Верт А. Россия в войне... С. 418.

Все жители города были на улицах: с цветами, улыбками, мокрыми от счастья глазами. Оборотной стороной радости было горе; отступая, немецкие войска практически разрушили город. «Первая же улица вслед за железнодорожным полотном поразила большим количеством сожженных и взорванных домов, — записывал вечером в дневнике замначальника 2-го Управления НКГБ Л.Ф. Райхман. — Почти все улицы представляли собой развалины. Этого не было даже в Курске, где немцы с особенным ожесточением все разрушали перед отходом.. . Немцы вывезли все, в том числе и мебель из некоторых учреждений. Характерно, что в домах, которые были взорваны ими перед отходом, сняты ручки, шпингалеты и прочее металлическое оборудование»1.



Но вот следы своих преступлений нацисты спрятать не могли. Из 114 тысяч жителей Орла к моменту освобождения в городе осталось лишь 30 тысяч; остальные были уничтожены, угнаны в Германию, выморены голодом2. Каждый уцелевший житель города мог бесконечно долго рассказывать о преступлениях оккупантов, и от рассказов этих кровь стыла в жилах даже у очень информированных людей.

«Я внимательно читал за последние полтора года тысячи сводок из освобожденных районов о зверствах, чинимых немцами, но рассказы живых людей ярче любой сводки, — писал Райхман. — В деревнях царил страшный произвол. Комендант расстреливал без всякого повода, по своему усмотрению, кого угодно... Пожилая женщина показала мне 80-летнюю старуху, которую изнасиловал немец, и рассказала при этом ряд совершенно страшных подробностей»3.

Кроме рассказов свидетелей были доказательства и иного, неоспоримого рода: множество братских могил,

1 «Огненная дуга». С. 100—101.

2 Верт А. Россия в войне... С. 416.

3 «Огненная дуга». С. 123.

в которых покоились жертвы оккупантов. Места массовых расстрелов евреев, военнопленных, простых горожан было нетрудно обнаружить.

«Сегодня профессор Бурденко начал раскопки этих рвов. Днем, когда я туда приехал, уже докопались до трупов. Разрытый ров (всего таких рвов за зданием тюрьмы 5—6), длиной до 20 м, на большую глубину весь завален трупами. Точное количество трупов трудно определить, но их очень много», — записывал Райхман, стараясь держаться протокольного тона. Потом чекист не выдержал и описал собственные впечатления: «...Вообще же это совершенно страшное зрелище. В яме в беспорядке лежала груда трупов мужчин, женщин и детей. На некоторых еще полностью не разложившихся лицах видны следы ужасных мук, которым подвергались эти люди перед расстрелом»1.

То, что подобные преступления не могли остаться безнаказанными, понимали все. На нацистские убийства Советский Союз не ответил ни уничтожением военнопленных, ни истреблением немецких мирных граждан. От мести отказались во имя правосудия; зимой 1943 года в освобожденном Харькове состоялся первый процесс над военными преступниками. Попавшие на скамью подсудимых офицеры вермахта и СС, как и местные предатели-коллаборационисты, были мелкой сошкой; на их счету были лишь сотни, а не тысячи и десятки тысяч убитых. Но, как бы то ни было, начало было положено.

«...Было такое чувство, что мы ухватились за самый кончик безмерно страшного, остававшегося где-то там, за захлопнутой еще для нас дверью, — вспоминал один из аккредитованных на процессе журналистов. — Тянем за этот кончик, но больше пока вытянуть не можем! Уже после этого в мою память вошло и то, что я увидел своими глазами — Майданек и Освенцим, — и то, о чем слышал и читал, — тома Нюрнбергского процесса, десятки

1 Там же. С. 108.

книг, тысячи и тысячи метров пленки, снятых операторами почти во всех местах главных массовых убийств — в России, на Украине, в Белоруссии, в Прибалтике, в Польше. Печи, рвы, черепа, кости, панихиды, эксгумации...

Но тогда в Харькове был только этот куцый кончик всего раскрытого потом: не Гитлер и не Гиммлер, и не Кальтенбруннер, а какой-то капитан Вильгельм Лангхельд, у которого на совести были не миллионы, а всего несколько тысяч жизней, и какой-то унтер-штурмфюрер СС Ганс Риц, который не помнил в точности, сколько по его приказу убито людей в Таганроге — не то двести, не то триста. Старался добросовестно отвечать на вопросы и все-таки не помнил — двести или триста. И шутка кого-то еще не пойманного, сказанная одному из пойманных над трупами в овраге: «Вот лежат пассажиры вчерашней газовой камеры». И морщины на лбу, и недоуменно растопыренные пальцы человека, честно силящегося вспомнить, кто именно был им убит: «Нет, я не помню этих русских имен». И уважение к находившейся в руках газовой технике: «Я считал, что эта казнь гуманная». И поголовный расстрел четырехсот пятидесяти душевнобольных, и крик оттуда, из толпы расстреливаемых: «Сумасшедшие, что вы делаете!»...

Потом, в сорок четвертом и сорок пятом годах, мы сделали столько страшных открытий, что иногда тупели от ужасающей привычности невероятного.

...Корреспонденции с процесса я писал с трудом, никак не мог выразить того, что чувствовал, не мог найти слов, и вообще не хотелось ни говорить, ни писать ни корреспонденций, ни дневников — ничего»1.

...Когда журналисты, присланные из центральных газет, ехали на Харьковский процесс, они впервые увидели побывавшую под оккупацией землю. Пораженный Константин Симонов писал в своих воспоминаниях:

1 Симонов К.М. Разные дни войны. Кн. 2. С. 292—294.

«Сразу же за Тулой пошла земля, где побывали немцы, и так тянулась до самого Харькова — сожженные города, разбитые вдребезги станции, взорванные водокачки, остовы сброшенных с путей горелых вагонов, вывихнутые столбы, перекрученные взрывами рельсы, трубы взорванных заводов, трубы сожженных домов.

Всего этого я повидал предостаточно и раньше, но сейчас все это шло подряд, без перерыва, все время, пока мы ехали и пока подолгу стояли на станциях и полустанках. Было такое чувство, будто на долгом пути до Харькова все это вышло по обе стороны дороги на бесконечный мрачный парад необозримого горя и разорения. Я ехал мимо этого всего, а где-то на дне души отстаивалась тяжелая злоба на немцев. Отстаивалась, как тогда казалось, навеки, до смертного часа. Потом, уже в Харькове, Толстой в первое же утро, когда мы очутились вместе в гостинице, вспомнив эту дорогу, сказал, что чувствует себя после нее прогнанным сквозь строй, битым не до крови, а до мяса и костей, и мрачно, грубо выругался. И я понял, что не только я, а и другие ехали, испытывая то же самое, что и я»1.

Ни Симонов, ни Алексей Толстой еще не знали, что на землях, которые они проезжали, нацисты не успели в полной мере реализовать тактику «выжженной земли». Это были обычные разрушения, нанесенные оккупацией и войной; «выжженная земля», которую солдатам Красной Армии вскоре пришлось увидеть, выглядела гораздо страшнее.

* * *

...Время импровизаций кончилось; отныне тактика «выжженной земли» проводилась отступавшими войсками вермахта с присущей немцам аккуратностью и педантичностью. Города разрушались, села сжигались, население угонялось с собой или уничтожалось. Пред-

1 Там же. С. 292.

принимавшиеся войсками мероприятия были столь масштабными, что даже после войны немецкие генералы не могли обойти их в воспоминаниях. Приходилось беззастенчиво лгать. В своих мемуарах фельдмаршал фон Манштейн, чьи войска в это время отступали с Левобережной Украины, громоздит одну ложь на другую.

«В зоне 20—30 км перед Днепром было разрушено, уничтожено или вывезено в тыл все, что могло помочь противнику немедленно продолжать свое наступление на широком фронте по ту сторону реки, то есть все, что могло явиться для него при сосредоточении сил перед нашими днепровскими позициями укрытием или местом расквартирования, и все, что могло облегчить ему снабжение, в особенности продовольственное снабжение его войск.

Одновременно, по специальному приказу экономического штаба Геринга, из района, который мы оставляли, были вывезены запасы, хозяйственное имущество и машины, которые могли использоваться для военного производства. Это мероприятие, однако, проводилось группой армий только в отношении военных машин, цветных металлов, зерна и технических культур, а также лошадей и скота. О «разграблении» этих областей, естественно, не могло быть и речи. В немецкой армии — в противовес остальным — грабеж не допускался. Был установлен строгий контроль, чтобы исключить возможность вывоза какого-либо незаконного груза. Вывезенное нами с заводов, складов, из совхозов и т.п. имущество или запасы, между прочим, представляли собой государственную, а не частную собственность.

Так как Советы в отбитых ими у нас областях немедленно мобилизовывали всех годных к службе мужчин до 60 лет в армию и использовали все население без исключения, даже и в районе боев, на работах военного характера, Главное командование германской армии приказало переправить через Днепр и местное население. В действительности эта принудительная мера распространялась, однако, только на военнообязанных, которые были бы немедленно призваны. Но значительная часть населения добровольно последовала за нашими

отступающими частями, чтобы уйти от Советов, которых они опасались. Образовались длинные колонны, которые нам позже пришлось увидеть также и в восточной Германии. Армии оказывали им всяческую помощь. Их не «угоняли», а направляли в районы западнее Днепра, где немецкие штабы заботились об их размещении и снабжении. Бежавшее население имело право взять с собой и лошадей, и скот — все, что только можно было вывезти. Мы предоставляли населению также, поскольку это было возможно, и транспорт. То, что война принесла им много страданий и неизбежных лишений, нельзя оспаривать. Но их же нельзя было сравнить с тем, что претерпело гражданское население в Германии от террористических бомбардировок, а также с тем, что позже произошло на востоке Германии. Во всяком случае, все принятые немецкой стороной меры объяснялись военной необходимостью»1.

В действительности штаб группы армий «Дон» еще в январе 1943 года приказал подготовить полное разрушение всех хозяйственных построек и немедленно отправить в тыл весь скот. Через два месяца штаб 6-й армии, которой было поручено выполнение этого приказа, докладывал: особое внимание уделялось повсеместному проведению мероприятий по сплошному разрушению, причем уничтожались как промышленные, так и все ремесленные и сельскохозяйственные предприятия. Все значительные запасы зерна и других продуктов питания, которые нельзя было выдать войскам, уничтожались. Даже самые маломощные мельницы и мелкие склады зерна были взорваны или сожжены. «В целом, — с чувством выполненного долга докладывал штаб 6-й армии, — можно сказать, что ничего существенного неразрушенным не осталось».

Далее подчиненные Манштейну войска действовали в том же духе. «Если при отходе войска встречают на

1 Манштейн Э. фон. Утерянные победы. С. 573—574.

своем пути скот и не имеют возможности отправить его в тыл, они обязаны расстрелять его. Неразрушенные населенные пункты и жилые убежища уничтожать огнем», — приказывал фельдмаршал1.

Слова фон Манштейна о том, что «никакое разграбление» не имело места, и вовсе звучат как циничное издевательство. По данным начальника сельскохозяйственного отдела рейхскомиссариата «Украина» Гельмута Кернера, было угнано более миллиона голов крупного рогатого скота. Из Донбасса и других восточных областей Украины в Германию было отправлено около 3 тысяч эшелонов с заводским оборудованием, машинами и сельскохозяйственными продуктами2.

Этим, кроме командования группы армий, занимался генерал Отто Штапф, возглавлявший экономический штаб «Ост». Ему помогали эсэсовцы. Гиммлер указывал руководителю СС и полиции Украины: «Генерал пехоты Штапф имеет особые указания относительно Донецкой области. Немедленно свяжитесь с ним. Я возлагаю на вас задачу всеми силами содействовать ему. Необходимо добиться того, чтобы при отходе из районов Украины не оставалось ни одного человека, ни одной головы скота, ни одного центнера зерна, ни одного рельса; чтобы не остался в целости ни один дом, ни одна шахта, которая не была бы выведена на долгие годы из строя; чтобы не осталось ни одного колодца, который бы не был отравлен. Противник должен найти действительно тотально сожженную и разрушенную страну. Немедленно обсудите эти вопросы со Штапфом и сделайте все, что в человеческих силах, для выполнения этого...»3

1 Мюллер Н. Вермахт и оккупация... С. 306—307.

2 Там же. С. 310.

3 Дашичев В.И. Стратегия Гитлера... Т. 4. С. 14; Война Германии против Советского Союза. С. 232; Откровения и признания. С. 297—298.

Совместными усилиями эсэсовцы, Штапф и фон Манштейн добились немалых успехов. Советские войска наступали среди руин, трупов людей и скота. «На обочинах дорог много убитых коров, — записали в дневнике советские офицеры. — Немцы не смогли их угнать с собой и пристрелили. Около нескольких убитых коров сидели на корточках женщины и жутко голосили, проклиная немцев»1.

Что же касается местных жителей, то их оккупанты уводили с собой.

«Я хочу сказать и думаю, что те, кому я это говорю, и без того понимают, что мы должны вести войну и наш поход с мыслью о том, как лучше всего отнять у русских людские ресурсы — живыми или мертвыми? — указывал незадолго до отступления Гиммлер. — Мы это делаем, когда мы их убиваем или берем в плен и заставляем по-настоящему работать, когда мы стараемся овладеть занятой областью и когда мы оставляем неприятелю безлюдную территорию. Либо они должны быть угнаны в Германию и стать ее рабочей силой, либо погибнуть в бою. А оставлять врагу людей, чтобы у него опять была рабочая и военная сила, по большому счету, абсолютно неправильно. Такое нельзя себе допустить.

И если в войне будет последовательно проводиться эта линия на уничтожение людей, в чем я убежден, тогда русские уже в течение этого года и следующей зимы потеряют свою силу и истекут кровью»2.

Именно этот угон фон Манштейн пытается представить как «добровольную эвакуацию». Операции по угону населения проводились следующим образом: полицейские батальоны и части вермахта регистрировали эвакуируемых жителей, а потом, собрав в колонны примерно по тысяче человек, гнали в так называемые «прием-

1 «Огненная дуга». С. 248.

2 Война Германии против Советского Союза. С. 103—104.

ные лагеря». «Предполагается, что в каждой колонне будет находиться 50% трудоспособных. Детей от десяти лет и старше считать рабочими»1. Цитируемый приказ принадлежит командующему группой армий «Север» фельдмаршалу Георгу фон Кюхлеру; однако нет сомнений, что фон Манштейн поступал так же, как его коллега. При этом, как следует из документов штаба 6-й армии, угоняемых женщин, детей и стариков не кормили, оставляли ночевать под открытым небом — словом, обращались с ними так же, как с предназначенными для уничтожения пленными красноармейцами в сорок первом году2.

А вот что видели советские войска, наступавшие вслед подразделениям фон Манштейна:

«Отбили деревню... Ищем, где набрать воды. Вошли во двор, где заметили колодезный журавль. Резной деревянный колодец... Лежит во дворе расстрелянный хозяин... А возле него сидит его собака. Увидела нас, начала поскуливать. Не сразу до нас дошло, а она нас звала. Повела нас в хату... Пошли за ней. На пороге лежит жена и трое деток... Собака села возле них и плачет. По-настоящему плачет. По-человечески...»3

«13-го ночью взяли село и наутро увидели, что они там натворили: мирных жителей расстреляли, раненых сожгли, хаты набиты трупами детей, стариков»4.

Это напоминало картины ада, неожиданно воплотившегося на земле. Там, где раньше были цветущие села, — теперь остались лишь пепелища, руины с трупами невинных людей.

1 Мюллер Н. Вермахт и оккупация... С. 320.

2 Там же. С. 322.

3 Алексиевич С. У войны не женское лицо. С. 133.

4 Я это видел... С. 141.

«О том, что здесь была деревня, напоминают только стоящие как памятники над могилами — холмами куч головешек большие полуразрушенные и закопченные дымом глинобитные печи с широко разинутыми ртами и квадратными глазницами... Вокруг печек кое-где валяются искореженные в огне пожарища самодельные железные кровати с ажурными искривленными спинками. Там же валяются большие и маленькие чугунные и глиняные горшки. А на боках и спереди печек сквозь копоть просматриваются наивные и забавные рисунки, написанные химическими чернилами: «Корзинки подсолнухов», «Парубок со своей дивчиной», «Котята с мячом», «Петухи-драчуны» и «Хохлатки с цыплятками»... Мы медленно продвигаемся вдоль улицы.

В центре деревни, как и в любой, стоит журавель с высоко поднятым пустым деревянным ведром. Мы поспешили к колодцу с надеждой глотнуть свежей и прохладной воды... Опускаем деревянную бадью вниз. Бадья ударяется о что-то непонятное, но не о водную поверхность, словно колодец высох. Вытаскиваем бадейку и видим на ней кровь... Все ясно, в колодец немцы сбросили трупы...

Неподалеку от колодца опять видны трупы совершенно обнаженных женщин и даже малолетних девочек. Мы накрыли их своими плащ-палатками и пошли, совершенно подавленные, дальше...

В одной из печек я увидел крупного и слегка опаленного серого кота. Он лежит на животе в классической позе, подобрав под себя лапы и положив рядом пушистый хвост. Его печальный взгляд совершенно безразличен ко всему окружающему миру.

Кот не обращает на меня никакого внимания и не собирается удирать. У меня возникло сомнение: «А живой ли он?» И вдруг вижу, как у него из глаз текут слезы. Значит, живой... Мне очень хотелось погладить этого кота, но я не посмел, так как не заслужил этого...

В конце пепелища мы увидели почти призрачную женскую фигуру, которая в дыму внезапно появляется и также исчезает. Она, видимо, давно тут нас поджидает на краю дороги. Подходим к ней вплотную и останавливаемся... Женщина хоть до крайности истощена, но стоит прямо. Ее пепельно-седые, густые и волнистые волосы, до пояса, говорят о том, что она еще

молода. Ее голова и лицо — пергаментная кожа, натянутая на череп. Заостренный и тонкий нос-клюв и глубоко запавшие глаза, бессильно опущенные костлявые руки и ноги-спички наводят на мысль, что перед нами человек, вышедший нам навстречу с того света. Мы боимся спрашивать ее о чем-либо потому, что в ней еле-еле теплится жизнь. Один из пожилых пехотинцев, у которого сохранилась еще вода, наливает в стаканчик и подает ей. Она взяла стаканчик в свои тонкие и дрожащие пальцы и медленно с наслаждением выпила. Затем вернула пустой стаканчик, произнося по слогам: «Спа-си-бо-чки, но вы запоздали». Выговорив эти слова, она свалилась на руки пехотинца, который стоял ближе всех возле нее. Ее голова отвисла назад с открытыми глазами, а руки свесились как пустые рукава. Мы поняли, что она мертва...

Наконец мы оказались на окраине деревни и подумали, что все уже позади. Но самое страшное мы увидели только тут. Вот они — все жители от мала до велика лежат рядом с дорогой. Пехотинцы, обнажив свои головы, медленно двигаются мимо нескольких сотен расстрелянных женщин, стариков, детей. Нам тяжело и стыдно. Я плачу навзрыд, задыхаясь от злости и ярости»1.

На этой злости, на ненависти к убийцам, советские войска в начале октября сорок третьего с ходу форсировали Днепр, объявленный немецким командованием «зимним оборонительным рубежом». Потом пленные немецкие офицеры жаловались: русские переправлялись «не по правилам». На плотах, сделанных из бочек, на рыбацких лодках, на бревнах, на воротах изб плыли через широкую реку советские солдаты; и когда немцы опомнились, передовые части уже твердо стояли на правобережье. Освободителей ждала столица Украины — прекрасный Киев.

...Фельдмаршал Эрих фон Манштейн в конце войны будет арестован англичанами. Военный трибунал при-

1 Абдулин М. От Сталинграда до Днепра. С. 216—218.

говорит его к восемнадцати годам тюрьмы — недопустимо мало, если учитывать количество уничтоженных под руководством фельдмаршала мирных граждан. Но и те фон Манштейн не отбудет полностью; через два с половиной года его освободят «по состоянию здоровья». На свободе фон Манштейн немедленно обретет богатырское здоровье и проживет еще двадцать один год. Когда западные союзники создадут ФРГ, одним из консультантов при создании новой западногерманской армии — бундесвера — станет гитлеровский фельдмаршал. В конце концов, он был не только палачом, но и лучшим германским военачальником Второй мировой1.

* * *

Ранней осенью сорок третьего над все еще удерживаемым немцами Киевом стоял черный, пахнущий человечиной дым. В Бабьем Яру, где лежали сотни тысяч убитых советских граждан, горели костры, на которых сжигали трупы. Эсэсовцы уничтожали следы своих преступлений.

1 Коснувшись вопроса о спасении нацистских преступников от заслуженной кары, следует привести некоторые фактические данные. Уже в 1951 году верховный комиссар американских оккупационных войск в Германии Джон Маккой объявил об амнистии, под которую попадали нацистские преступники, получившие менее 15 лет. В 1952 году, после создания ФРГ, по стране прокатилась новая волна амнистий. В последующем попытки покарать нацистских преступников неизменно пресекались властями ФРГ. Было прекращено более 90 тысяч заведенных дел на нацистов, а до суда дошли только 200, причем обвиняемые получали минимальные сроки. Один из карателей, обвиняемый в убийстве 526 человек, получил три года — суд учел, что при расстрелах он «сохранял приличную форму». Другой, убивший 423 человека, получил четыре года, так как у него, по мнению судей, уже в детские годы был «неустойчивый характер» (Дрожжин С. Призрак неонацизма: Сделано в Новой Европе. — М.: Алгоритм, 2006. — С. 146—154). Как видим, ни о каком правосудии не приходится и говорить. Поэтому популярные среди отечественных ревизионистов рассуждения «суд оправдал такого-то (Манштейна, Гудериана, Оберлендера) — значит, он не совершал преступлений» можно смело выбрасывать в корзинку. Оправдали — потому что «свой», а уничтоженные им советские граждане — «чужие».

Штандартенфюрер Пауль Блобель в сорок первом командовал солдатами, осуществлявшими убийства киевских евреев. Спустя два года он снова появился в городе — на сей раз как командующий зондеркоманды 1005. Рейхсфюрер СС был предусмотрительнее генералов вермахта, заваливавших пути отступления убитыми женщинами и детьми. Гиммлер не хотел, чтобы совершенные СС преступления стали известными; для уничтожения следов он создал зондеркоманду Блобеля. «Блобель имел задание найти все массовые захоронения на Востоке, организовать их вскрытие, сжигание трупов и уничтожение следов, — вспоминал оберштурмбаннфюрер Адольф Эйхман. — С этой целью он и двигался перед постепенно отступающим на запад фронтом и делал свое дело»1.

В зондеркоманде 1005 было с полдюжины эсэсовцев, они лишь надзирали за работами. Всю грязную работу должны были выполнять заключенные концлагерей, охраняла их местная вспомогательная полиция. По завершении работ полицейские расстреливали заключенных; после этого эсэсовцы уничтожали самих полицейских2.

Штурмбаннфюрер Авенир Беннигсен столкнулся с командой Бломбеля весной 1944 года под Новгородом-Волынским. Под городом было место массового уничтожения евреев; именно его приехали уничтожать эсэсовцы.

«Зимой трупы не разлагались. Когда вскрыли могилы, только-только началось разложение. И вот могила, в которой несколько тысяч женщин. Только женщины, женский транспорт, видимо, был. Когда землю вскрыли, пар оттуда пошел. И вот эта сволочь стоит и изволит шутить: «Какие горячие!» А перед нами лежит девчоночка лет17—18... изумительной красоты, ну, гнить еще не на-

1 Ланг Й. фон. Протоколы Эйхмана. С. 253—254.

2 Там же.

В предчувствии поражения нацисты пытались скрыть следы своих преступлений. Костедробилка, в которой размалывались тела уничтоженных советских граждан

 

чала, но пар идет. «Какие горячие, если бы знал, я бы на несколько дней продлил ее жизнь».

От этих слов советского разведчика — а именно им был Беннигсен — просто затрясло. Это чувство он не забыл даже много лет спустя: «Понимаете, что я в этот момент чувствовал! Я близок был к провалу. Если бы он на меня посмотрел, то увидел бы, что рука моя потянулась к пистолету. Думаю, сейчас хлопну тебя и скажу: «Ну, лежи, сволочь, рядом», причем в живот, как они любили делать. Четыре пули в живот — эсэсовский квадрат назывался»1.






Date: 2016-05-15; view: 102; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2019 year. (0.012 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию