Главная Случайная страница



Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?


Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника







Сон Калифорнии





 

Духовный мастер абсурден, как и всё остальное. Он является Функцией, служащей Просветлению или Пробуждению существ от настоящего состояния, что абсурдно и глупо даже начинать. Занятия Духовного Мастера также абсурдны, как и любые другие. Поэтому, это требует Чувства Юмора, или Просветлённой точки зрения.

 

– Да Авабхаса –

 

Ненавижу Лос-Анджелес.

Именно так: я ненавижу Лос-Анджелес, и Лос-Анджелес ненавидит меня.

Уж не знаю, почему Лос-Анджелес и я ненавидим друг друга, но, должен признаться, меня это несколько смущает. Для меня ЛА это зона, где нет потока, где всё не происходит гладко и легко, как я привык. Возможно, я ненавижу только эту зону, но, по-моему, отсутствие потока играет здесь главную роль.

Обычно я стараюсь держаться подальше от ЛА, но это непросто сделать, если ты прилетаешь в лос-анджелесский аэропорт. Генри встречал меня и Кристину в аэропорту. Несколько лет назад он останавливался у нас в доме в Айове, и когда узнал, что я прилетаю, он с энтузиазмом вызвался нас встретить. И вот, мы в Лос-Анджелесе, и у меня тяжёлое чувство «отеля Калифорния», всегда посещающее меня здесь, что приехав сюда, я никогда отсюда не выберусь.

Кристина – что-то вроде моего персонального ассистента. Пару лет назад Сонайа стала посылать со мной кого-нибудь, куда бы я ни поехал, чтобы за мной присматривать. Я всегда противился этому, но Сонайа ничего не хочет слышать, и теперь я на крючке. Дополнительные расходы на ассистента в путешествии стόят того, чтобы избежать контакта с клерками в гостиницах, аэропортах и проч. Она, вероятно, экономит больше денег, чем обходится её содержание. Теперь обычно, когда я путешествую – несколько раз в году – я звоню Сонайе и спрашиваю, есть ли кто-нибудь, кто хотел бы поехать со мной. Несколько раз это была Кристина. Она немного застенчива и молчалива, одевается очень консервативно в серо-чёрные тона, но ест клерков на завтрак, и у нас никогда не было заминок. Она помогает мне, обеспечивая защитный слой между мной и миром, в котором я уже не очень хорошо ориентируюсь. Думаю, она очень религиозна и у неё нет чувства юмора – игривость в ней начисто отсутствует. Полагаю, она думает обо мне, как о приятном идиоте, но я не уверен насчёт приятного.



Генри – очень приятный человек. Очень открытый и разговорчивый. Безшабашный. Если у него на уме дисфункция полового члена, то именно это вам предстоит услышать. В данный момент у него на уме не было дисфункции полового члена, но то, что было у него на уме, делало дисфункцию полового члена темой более привлекательной. Во время всего пути он оживлённо рассказывал о новой духовности, которую он изобретал со своими Калифорнийскими друзьями, о полностью интегрированном духовном образе жизни, который позволяет им жить этими убеждениями 24 часа в сутки и 7 дней в неделю, как он говорил. Полностью интегрированный духовный образ жизни – так он всё время это называл.

ПИДЖ – так, наверно, произносится акроним.

И вновь я потрясён непроницаемостью крепостных стен, которые эго воздвигает вокруг себя. Я помню Генри как серьёзного, внимательного и вдумчивого человека. Не помню, чтобы мне казалось, что он реально сможет приняться за дело и пробудиться в этой жизни, но помнится, что он старался достичь какого-то уровня честности с самим собой и мог попытаться вырваться из лап эго. Теперь же, слушая его рассказы о новой интегрированной духовности во время этой нескончаемой поездки по Лос-Анджелесу, мне грустно было видеть, как он выкрутился из своей честности и, потворствуя себе, теперь уютно кутался в предохраняющий эго плащ духовного гедонизма.

Ну ладно.

Я стараюсь не говорить о том, что ненавижу Калифорнию. Слушая Генри, я старался думать о чём-нибудь, что мне нравится в Калифорнии, чтобы не сталкиваться с этим малозначительным фактом, но это было выше моих сил. Я ненавижу Калифорнию. Возможно, в Калифорнии есть много разных мест, и некоторые из них мне, вероятно, понравились бы, но, думаю, это просто попытка отрицать то, о чём я должен сказать прямо и жить с этим: я ненавижу Калифорнию. Не знаю, почему я ненавижу Калифорнию, но если задуматься, я бы сказал, что это каким-то образом связано с калифорнийцами.

– В нашей жизни не осталось ничего, что не было бы основано на духовности, – воодушевлённо сообщал мне Генри. – Мы перестроили наши жизни во всех областях. Мы минимизировали производимые нами отходы и увеличили использование восполняемых ресурсов. Мы экспериментируем с различными видами альтернативного топлива и источников энергии, и некоторые из нас используют гидро…

И так далее. Эта поездка продолжалась целую вечность, и всю дорогу даже не на что было взглянуть. Генри всё рассказывал о новой парадигме, создаваемой им и его друзьями, а Кристина была тихо погружена в вязание. Я не мог пожаловаться на качество поездки в «мерседесе» последней модели, что тоже меня раздражало. Мне стало интересно, а как роскошный седан за восемьдесят тысяч долларов вписывается в их новый духовный образ жизни, но я испугался, что если спрошу, то он ответит.



Когда я использую слова любовь и ненависть, я скорее имею в виду притягивание и отталкивание в энергетическом смысле. Местá, где нет потока, и люди, ограниченные эго, отталкивают меня, а также местá, пропитанные человеческой жадностью и суетой. Ну, а что не отталкивает, то либо нейтрально, либо притягивает меня. Это верно для каждого человека, но большинство просто это игнорируют. Это намного тоньше, чем любовь и ненависть – это на уровне энергии, а когда твоя энергия искажается, искажаешься ты. Лос-Анджелес искажает меня. Калифорния искажает меня. Эти особенности не относится ко мне как существу, реализовавшему истину, но как к существу, отделённому от эго – более обыкновенное и доступное состояние. В этой книге я попытаюсь глубже осветить разницу между этими двумя состояниями, и слегка подтолкнуть читателей от первого ко второму.

Я заметил, что Генри всё ещё говорил.

– Мы все носим зелёные портфели. Это означает…

– Генри, – перебил я.

– …что мы вкладываем деньги…

– Генри.

– … только в те компании, которые…

– Генри!

– Да?

– Заткнись, прошу тебя. Хватит болтать. Серьёзно. Ты меня убиваешь.

– О, Окей. Конечно, нет проблем. Да, вы, наверное, в пути уже весь день. Я должен просто заткнуться и дать восстановиться вашему духу. В доме есть горячая ванна и бассейн, и мы не пользуемся опасными химическими препаратами….

И пошло и поехало. Мне показалось, что мой мозг стал разбухать в черепной коробке, пока, наконец, давление стало невыносимым и он взорвался, покрывая салон машины и моих спутников кровавым липким клубничным вареньем. Или желе? Не могу вспомнить.

***

Поскольку среди всего прочего я пытаюсь в этих книгах выставить для обозрения пробуждённое состояние, должен упомянуть об одной из самых своеобразных его черт – мне нечего делать. У меня не осталось никаких проблем, и я просто не могу их выдумать. Я могу написать эту книгу, и может быть, немного пообщаться на эту тему, но факт остаётся фактом: мне нечего делать. Мне нравится жить, но мне совершенно нечем себя занять в течении жизни. Мне нравится сидеть и быть, мне нравится оценивать творческие свершения людей, особенно когда они содержат попытки прояснить свою ситуацию, но оценка это довольно скучное времяпрепровождение. Я не жалуюсь, просто выражаю нечто касающееся этого состояния, о котором большинство людей, возможно, ничего не знают. Я удовлетворён, и моя удовлетворённость неизмерима. У меня нет структуры, в которой что-то одно было бы лучше, чем что-то другое, поэтому всё, что я делаю, не имеет особенного значения. У меня нет амбиций, мне некуда идти, я не хочу никем быть или становиться. Мне не нужно отвлекать себя от чего-то, или убеждать себя в чём-то. Я не думаю, что что-то не так, как должно быть, и меня не интересует, что другие обо мне думают. Я ничему не следую, кроме моего собственного комфорта или дискомфорта. Я не слишком скучаю и не расстраиваюсь из-за этого, и, наверно, это звучит более странно, чем есть на самом деле.

***

Вонючая свинья Генри силой затащил меня к своему другу на званый обед. Там были пять или шесть пар, включая Кристину и меня, которые парой не были. Это был просторный дом в испанском стиле, окружённым другими такими же, выходящий на долину, заросшую грязью и кустарником, и, если повернуть телескоп на балконе на достаточный угол влево, говорят, можно увидеть мерцание океана.

Во времена моей молодости званые обеды на западном побережье были делом довольно формальным. К семи все собирались, часок выпивали, в восемь садились за стол, к девяти заканчивали, и продолжали выпивать часов до двух. Этот был не такой. Менее формальный, менее натянутый, больше похожий на пикник в доме. Кто-то приходил и уходил. Появлялись и исчезали дети с сиделками или нянями, то и дело влетал подросток, спрашивал родителей о ключах от машины или о карманных деньгах, и улетал прочь. Заходил сосед, чтобы обсудить парковку возле дома. Люди болтали в четырёх или пяти различных местах, включая подъезд к дому, балкон и кухню. Гостей никто не представлял, расторопный молодой джентльмен не принимал одежду и заказы на напитки, очаровательная хозяйка не скользила плавно меж гостей, никто не курил, не носил вечерних платьев или галстуков, не было коктейлей – в основном вино и немного пива, не звучала приятная камерная музыка и не горели свечи, потому что дом был залит солнечным светом.

Генри отвёл меня в сторону и продолжал вколачивать в меня подробности Операции ПИДЖ. Все эти люди, с которыми мы обедаем, участвуют в этом, сказал он мне. Они вместе что-то создают и открывают. И этот обед – пример такого сотрудничества.

– Иногда мы собираемся, чтобы обсудить только одну тему, – доложил он. – Вы так когда-нибудь делали? Обычно это касается общественных обязанностей. Иногда обсуждаем какую-нибудь книгу. Нас очень много, не только те, кого вы видите здесь. И становится всё больше. Мы создаём совершенно новую парадигму.

Ну, это уж слишком.

– Не могу понять, о какой такой новой парадигме ты мне толкуешь, – сказал я. – Я вижу здесь парадигму отрицания и мелкого эгоистического интереса, как и везде. Возможно, вы по-другому её закручиваете, но это та же самая структура жизни, в которой живёт практически каждый. Может, я чего-то не вижу? Вы похожи на совершенно обычных людей, живущих в квартале от главной улицы, занимающихся само-удовлетворением и создающих кучу проблем, чтобы делать вид, что это не так. Как это отличается от того, чем занимаются все остальные?

Генри остался невозмутим.

– Думаете, нам следует рассмотреть менее эгоцентричный подход? – спросил он, потирая подбородок с умным видом. – Да, я об этом думал. Мы слишком мало участвуем в благотворительных проектах. Мы добровольно состоим во многих организациях. Мы очень добросовестно относимся к окружающей среде, конечно. Полагаю, мы могли бы больше жертвовать, если вы думаете…

– Я ничего не думаю, Генри, – перебил я. – Ты говоришь о новой парадигме. Я просто говорю, что я её не вижу.

***

С одной стороны эти люди, Генри и его друзья, очевидно очень приятные, очень успешные американцы, воплощающие американскую мечту о свободе и изобилии. С другой стороны, я не могу не видеть в них эгоцентричных, важных, самодовольных засранцев – другими словами, юнцов. Но они совсем не юнцы, или по крайней мере, не совсем юнцы. Ни больше ни меньше, чем на любом другом званом обеде. Это ещё один знак, что моё хорошее настроение улетучивается. Как могут зрелые, умные люди так бездарно проживать жизнь? И если это так, какое мне до этого дело?

На самом деле происходит только одна игра в жизни, и эти люди искусно направляют свои ментальные и эмоциональные силы таким образом, чтобы убедить себя, что они в самой её гуще, тогда как в действительности они стоят в очереди в буфет. Американская мечта о свободе и изобилии это лишь детское представление об истинных свободе и изобилии, и служит только для того, чтобы убедить людей, которые не двигались с места, в том, что они уже прибыли.

Для пробуждённого ума непробуждённый может служить источником частых расстройств. Расстояние между сном и пробуждением настолько бесконечно мало, что порой трудно вспомнить, что между ними вселенная. Пословицы дзен о мгновенном просветлении вдруг кажутся вероятными, словно некое правильное действие – удар палки, острое логическое противоречие, опрокинутая чаша – может выбросить человека в полную осознанность. Непробуждённый ум видит огромный барьер – пресловутые врата – между собой и пробуждённым умом. Пробуждённый же ум с абсолютной ясностью видит, что никаких врат нет. Отсюда частое расстройство. В пробуждённом состоянии нет ничего странного – странны непробуждённые люди. Они ходят и говорят во сне, некоторые заявляют о своём глубоком обязательстве пробудиться, делая всё возможное, чтобы продолжать спать. Вам когда-нибудь приходилось видеть лунатика, который с открытыми глазами выполняет какую-то работу, и даже говорит? Довольно жуткое зрелище. А теперь представьте, что весь мир такой. Жуткий и одинокий, но более того, сомнительный. Ему не хватает правдоподобия. В него нельзя поверить. Даже на уровне консенсусной реальности трудно принять, что эти люди на самом деле спят. До какой-то степени я способен взаимодействовать с лунатиками, но они говорят из мира сновидений, которого я не понимаю и уже практически не помню. Они могут говорить, что хотят пробудиться, но быстро становится ясно, что у них сложилось какое-то сонное представление о том, что значит пробудиться, которое может включать в себя что угодно, пока это не мешает их дрёме. Злая собака, охраняющая эго, неусыпно бдит, да к тому же кусается. Говорят, что лунатики приходят в ярость, если их пытаются разбудить – весьма удачная параллель.

***

Я заметил, что Кристина смотрит на меня. Я понял, что значит её взгляд, но не понял, почему она так смотрит. Она хотела знать, хочу ли я, чтобы она сделала то, что обычно делает – защитить меня от грязных поползновений. Она хотела знать, хочу ли я, чтобы она увела меня отсюда. Значит, я должен остановиться и подумать, потому что я не заметил здесь ничего, от чего меня нужно было бы защищать, кроме духовных банальностей, что не должно было дать Кристине повода так глядеть на меня.

Вот умные, успешные люди. Возможно, я плохо это описываю, но у Генри в одном носу больше ума, чем во всей моей голове. Когда-то и я был умным, как я помню, в какой-то прошлой жизни, о чём я, наверное, прочитал где-то – такую я чувствую связь с этим. Если у меня и было что-то от ума, то теперь – нету. Я стал слабоумным. Я больше не вижу дальше поверхности вещей. Я по натуре не подозрителен, потому что единственная вещь, которая заслуживает недоверия во вселенной это эго, и я стараюсь не связываться с ним.

Но сейчас Кристина смотрела на меня, и после нескольких секунд размышления я понял, почему. Генри специально меня сюда привёз. Вот что здесь происходит: я – гвоздь сегодняшней программы. Генри поставил меня в такую ситуацию, зная, что в какой-то момент я не сдержусь и начну говорить, что для меня, как известно, означает пуститься в длинную речь, выступление. Теперь для меня это стало очевидным. Я потешался над своей доверчивостью. С другой стороны, у меня больше нет возможностей много выступать, так какого чёрта – увидим, что будет. Я жестом дал понять Кристине, что всё в порядке.

***

Я сидел за столом и пытался казаться заинтересованным в разговорах вокруг меня. Я пил воду из бутылки, у Кристины в бокале был шипучий сидр. Все остальные пили и обсуждали вино.

Только Генри, его жена и Кристина что-то знали обо мне. Жена брата жены Генри, Барбара, сидела справа от меня. Она принесла салат. Я отметил, что он хорош, и она рассказала мне предысторию.

– Инди, это мой мальчик, ему восемь…

– Его зовут Инди? – спросил я, полагая, что это уменьшительное от Индианы.

– Да, – ответила она. – Это уменьшительное от Independence*. Он родился четвёртого июля.

Я молча кивнул.

– Так вот, Инди услышал, как мама и папа говорят о повторной переработке материалов и какая это замечательная вещь, и захотел переработать кошачий помёт. Так мило, не правда ли? А ещё захотел придумать способ как использовать, знаете, грязный щебень с подошв.

– Очень экологически подкованный мальчик для восьми лет, – сказал я, пытаясь понять, какая здесь связь с салатом.

– Правда? Так вот, малыш набил кошачьим помётом мою сушилку для салатов, ну, знаете, такая решётка в чаше, которая крутится и за счёт центробежной силы высушивает латук?

Я кивнул и натужно улыбнулся, воображая, не придётся ли всем нам промывать кишки к концу истории.

– Инди заполнил её до верху помётом прямо из кошачьей коробки и долго-долго её крутил. А я в это время на кухне везде искала свою сушилку для салатов, потому что готовила салат, и мы уже опаздывали.

Я сочувственно рассмеялся, надеясь поскорее узнать, почему салат так необычно хрустит.

– Наконец, вошла экономка, неся в руках мою красивую сушилку, всю измазанную какашками. Я так рассердилась! – она засмеялась.

— *независимость

– Салат выглядит сухим, – сказал я, с нетерпением ожидая окончания.

– Да! Ведь у меня не было выбора, верно? – спросила она меня, и я уже приготовился к худшему. – Я же не могла принести влажный салат?

– Нет?

– Конечно, нет. Я завернула его в наволочку, сделала небольшую дырочку и бросила в сушилку на пару минут.

– Салат?

– Только латук.

– А дерьмо?

– Ни грамма, – сказала она весело.

***

Я решил удушить следующего, кто взболтнёт своё вино и понюхает его. Не совсем, конечно, но бόльшая часть меня, чем я мог допустить, не могла поверить, что меня будет это раздражать.

Я отлично знал, что эти люди могли по своему желанию распоряжаться своими жизнями. Я отлично знал, что это их вечер, а я здесь как говно в бокале для пунша. Я отлично знал, что не вписываюсь в их реальность, а они всего лишь дети, увлечённо играющие в своей песочнице. Не то, чтобы я хотел разбивать их раковины просто ради того, чтобы как следует встряхнуть. Я не хочу играть роль духовного грязнули в этой компании, или в любой другой, и уж точно я не хочу никого спасать. Спасать от чего? От жизни? Что мне было всегда непонятно, так это то, что жизнь по правилам более прекрасна и волнующа за счёт бесчисленных степеней значительности, чем жизнь-фантазия. Они совершенно упускают такую замечательную, потрясающую, совершенную вещь. Игра их жизни проходит мимо, пока они сидят за обеденным столом, хлеща вино и навязывая друг другу элегантно причёсанные мнения. Они занимают себя тем, что играют в десятки или сотни маленьких игр, приводящих ум в оцепенение, избегая лишь реальной игры, и я не перестаю думать, что если бы они немного научились иметь дело со своим страхом, они смогли бы поднять свою задницу и начать играть в жизнь по-настоящему. А это значит иметь дело с тем, что есть, и то, что есть это действительно потрясающе, если ты там, откуда видишь это ясно и начинаешь понимать своё отношение к этому. Это не реализация истины или духовное просветление, это просто прямая встреча с фактами твоей жизни, а большинство людей всю жизнь только и занимаются тем, что избегают фактов. Меня смущает не то, что они это куча придурков – мы все куча придурков. Но то, что я знаю что-то, что, я уверен, они были бы рады услышать, и уверен, я мог бы достучаться до них, если бы только мог выразить это ясно.

Конечно, это я – реальный придурок, третий лишний, и конечно, мои размышления очень похожи на размышления любого лупоглазого фанатика, который думает, что он единственный, кто знает тайну. В свою защиту могу сказать, что я довольно нечасто попадаю в подобные ситуации. В течении последних нескольких лет я практически совсем не общался с людьми ко всеобщему удовлетворению.

***

После обеда все остались сидеть за столом. Подали несколько ликёров, и каждый налил себе сам. Все болтали. Всплыла тема терроризма и уязвимости Америки. Все были напуганы угрозой комбинированной атаки на поставки пищи и воды, что, как я понял, было предотвращено буквально пару недель назад. Случись это, говорили они, каждому пришлось бы самому заботиться о своём выживании. Они с почти патологическим ужасом фантазировали о возможных сценариях, в которых за серией провалов спецслужб следовали анархия, мятежи и в конечном итоге разорение городов и всей инфраструктуры. Женщинам явно не нравился этот разговор, но мужчины никак не могли остановиться.

– Ох, всё это слишком ужасно, чтобы думать об этом, – сказала одна из дам.

– Слишком ужасно не думать об этом, – возразил один из мужчин. – Всё превратилось бы в пустыню, и очень скоро мы оказались бы в критическом положении. Через день или два.

– Я уверена, что где-то есть запасы пищи и воды…

– Национальная Гвардия должна была бы…

– Президент мог бы…

– Не думаю, – сказал Генри. – Ненадолго и, возможно, не здесь. Ну, скажем, первые несколько дней можно перебиться тем, что есть. А что дальше? А что бы вы стали делать, если бы пришёл кто-то с ружьём, чтобы забрать у вас то, что есть? Вы не смогли бы вызвать полицию, вы даже не знали бы, кто теперь ваши друзья.

Некоторое время они продолжали в том же духе, нагромождая всё новые ужасы, жалуясь, насколько в действительности хрупка наша система, и как ужасно было бы, если бы с ней что-нибудь случилось. Они просто смаковали зловещую важность всего этого. Наконец, танцующий медведь не выдержал.

– Ну, скажем, произошло самое худшее из того, о чём вы могли подумать, – встрял я, – было бы это такой уж трагедией?

Разговор смолк, и все глаза обернулись ко мне.

– Неужели это действительно было бы так плохо, если бы ваш мир развалился по швам? – спросил я. – Серия провалов, анархия и тому подобное. Я вижу, что с другой стороны это могло бы быть довольно хорошо. Это встряхнуло бы вас. Кровь заиграла бы у вас в жилах.

Они обменивались взглядами друг с другом в чопорном недоумении, ища объяснения, или поддержки друг у друга против какого-то болвана, делающего незапланированные отступления от стандартных тем.

– Я не знаю всех вас лично, – продолжал я, – но, похоже, ваши жизни весьма предсказуемы. Вы знаете, как будет разворачиваться эта история, верно? Так что же будет плохого, если эта история резко изменится в сторону чего-то более захватывающего.

Плохо это или хорошо, все меня внимательно слушали. Генри был счастлив.

– Я просто разыгрываю здесь адвоката дьявола, думая вслух. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но ваша жизнь по большей части, – я жестом указал на наше теперешнее собрание, – вот это, верно? То есть, вы зарабатываете деньги, растите детей, общаетесь, исполняете свои роли, как и все остальные, по сути, небольшими кругами приближаясь к собственной могиле, и делая вид, что это не так. Конечно, вы медитируете, занимаетесь какими-то практиками, но знаете, что на самом деле никуда не двигаетесь, верно?

Кто-то попытался что-то возразить, но я не обратил на это внимание. Их негодование так же бессмысленно для меня, как грозный рык маленького розового щенка. Я позволил себе несколько более убедительную манеру общения, главным образом для своего развлечения, и их реакция на этой стадии не имела значения.

– Может, этот ваш конец света и выглядит ужасно, – продолжал я, – но это могло бы стать для вас единственным реальным шансом. Вы можете об этом и не догадываться, но то, о чём вы сейчас фантазируете, это ваше собственное пробуждение. Вы слышали китайскую пословицу, что жить в интересное время это и благо и проклятие. Мы сейчас живём не в интересное время, а могли бы. Вот о чём на самом деле ваши ужасные сценарии, ведь так? Об интересном времени. У нас бы были отличные места на одном их величайших спектаклей в истории мира – разрушение преуспевающей технологической цивилизации. Как вы заметили, для этого много не нужно. Пища и вода закончатся через несколько дней, вся видимость благопристойности и морали закончится вместе с ними. В больших городах начнётся паника и безумие. Пожары, мятежи, эвакуации. Это было бы величайшее разоблачение, когда-либо случавшееся в мире. Массовое пробуждение – миллионы людей становятся очень реальными, очень живыми. Вам не кажется, что было бы весело?

Они смотрели на меня так, будто я сумасшедший идиот, или просто невероятный грубиян. Я адресовал свои слова главным образом Генри, чтобы остальным казалось, что они присутствуют при разговоре, который не затрагивает их напрямую. Они видели, что Генри не обижен, поэтому сдержались, чтобы не вступиться.

– Это не так уж невероятно, мне кажется. Террор, ядерный промах, какое-то планетарное событие, война, микроб, воля Божья. Всё меняется, распадается, кончается. Нет закона против этого, верно? Представьте Америку, поделённую на владения воюющих лордов и города-государства; мародерствующие банды раздражённых нюхателей Мерло рыскают по земле.

Генри рассмеялся и поднял бокал вина.

– Потрясающий букет! Потрясающий! – выкрикнул он, как на стадионе.

Я тоже рассмеялся. Весело.

– Всякая надежда на возвращение к нормальной жизни исчезает. Те, кого мы называем примитивными, выходят из-под влияния и беспрепятственно делают, что хотят, и весь мир погружается в жестокость – и не в течении месяцев или лет, но недель, дней. Увидим, как наши глубоко хранимые ценности устоят перед пустым желудком. Сколько обедов вы пропустите, прежде чем перестанете любить вашего соседа и перережете ему глотку? Налёт цивилизованности в действительности очень тонок. Изучите людей в экстремальных ситуациях – в тюрьмах, затерянных в море, и тому подобное – и вы увидите, что тонок не только налёт цивилизованного поведения. Дружба, мораль, честь – всё исчезает. Стираются отличительные физические признаки. А любовь? Когда станет совсем туго, мы будем прятать еду от своих же голодающих детей. Мы запрограммированы на выживание, и любовь не может это превозмочь.

Это им совсем не понравилось.

– Я, в общем-то, не имею в виду нас, сидящих за этим столом, – продолжал я, – потому что это всё тоже налёт. Эти радостные, сытые люди всего лишь хрупкая вуаль сознания, накинутая сверху животных, и она не устоит даже против минимального дискомфорта.

Все смотрели вниз и по сторонам, и у меня было такое чувство, что они все как один сейчас встанут и поставят меня на место.

– То, кем мы себя считаем, можно просто взять и выбросить, – я махнул рукой. – Сейчас, сытые, когда нам ничто не угрожает, мы можем позволить себе роскошь вести себя как аристократы, а нацисты и бандиты это кто-то другой, но это не так. Они это мы, на расстоянии толщины вуали. Нет плохих и хороших людей. Люди есть люди, все одинаковые, разные лишь обстоятельства.

Я вздохнул и дал всему этому впитаться. Потом встал и стал шагать, продолжая свою обличительную речь, отчасти для движения энергии, отчасти для того, чтобы никто не принял это за разговор. Они притихли, наблюдая спектакль. Может это слова, может какая-то сила, а может просто зрелище заставляло их внимательно следить за мной. Никто не взбалтывал и не нюхал. Никто не смотрел чопорно или искоса. Генри положительно сиял от восторга. Он получил своё шоу.

Я схватил морковку и откусил её.

– Это могло стать процессом смерти-перерождения, но в планетарном масштабе. Очень интересно это вообразить. Всё эгоистическое общество сгорит дотла. Последуют годы хаоса и анархии, но потом что-то поднимется из пепла. Что? Возможно, ещё одно эгоистическое общество, родившееся из могущества, а не из правил, из протухшего страха, а может, и нет. Может, что-то ещё. Рай на земле, а? Вернёмся в сад, как вы думаете? Этот процесс должен быть пройден индивидуумом, а почему бы и не обществом? До этого было что-то наподобие невообразимого кошмара, а после – неожиданное счастье. Смерть и перерождение западной цивилизации. Революция человеческой эволюции. Круто, разве нет?

Генри, похоже, думал так же; другие были не так уверены. Вот так резко ворваться и увести разговор я могу также легко, как запустить воздушный шарик. Я просто вывожу предмет на более интересный уровень и показываю всем, как это выглядит оттуда. Вам покажется, что люди могут обидеться, но я не останавливаюсь на этом, и их изначальная реакция быстро утихает, поскольку они видят, что разговор выливается во что-то другое, и включаются.

– Я в чём-нибудь не прав? – спросил я и посмотрел на каждого из них. – Развал служб и инфраструктуры коснётся вас, но я лишь говорю, что это может быть хорошо. Развлечение. Пусть всё сгорит, – я взмахнул морковкой, обозначая западную цивилизацию, – то есть, почему нет? Ведь это всё равно никуда не направлено, разве не так? Ещё одна утомительная история. Смерть и перерождение, а? Разве есть другой путь?

Я огляделся. Все молчали.

– А теперь сравните это со своими скучными маленькими жизнями, которые вы проживаете в полусне. Чем вы на самом деле занимаетесь? Ползёте к раку, болезни сердца и длительной агонизирующей смерти. Я не прав? О, одному или двоим из вас повезёт, и они умрут в автокатастрофе, или во сне от сердечного приступа, или погибнут от рук своего супруга, но это лучшее, на что вы можете надеяться. Никто из вас не выглядит достаточно независимым, чтобы совершить самоубийство. Сравните ту весёлую перспективу с самым худшим из своих сценариев. Конечно, вы возможно долго не проживёте, но как! Мир в огне! Но вы вовсе не хотите этого, так как – что? Полагаю, у вас тут происходит что-то более важное. Например? Ваши планы? Карьеры? Ваше будущее? Ваши дети? Ваши дети это лишь менее развитые версии вас, и надежды вырваться из замкнутого круга отрицания у них не больше вашего. А если и больше, это не может служить причиной. Единственная причина это страх. Ваш страх порождает отрицание и уютную, ограниченную иллюзию постоянства и целостности. Посмотрите на себя, собираясь вместе вы поддерживаете друг в друге фантазии о своём имидже и рассказываете страшные истории о том, как большой страшный волк дунет, плюнет и сдует весь ваш мир. «Ах, мы только что избежали пули», – говорите вы, но то, чего вы действительно избегаете, это ваши собственные жизни. Простите за надоедливость. У вас есть торт?

Я вышел на кухню, нашёл кофе и тирамису и вытащил всё это на палубу. Как оказалось, кофе был с приправами, и я вышвырнул его за борт. Теперь нет надобности в тирамису. Я осмотрел далёкие холмы и подумал, отчего это остальные так непохожи на меня.

Глупо было с моей стороны заводить обвинительную речь против этих милых людей среднего класса и их безвредных среднего класса жизней, но скука заставляет меня совершать глупости. Это одна из ловушек, заставляющих выходить в мир. Меня затянуло в болото людского дерьма. Я ничего не имею против людей и их дерьма, просто я не подхожу для того, чтобы быть затянутым туда. Наверное, я мог бы просидеть здесь весь вечер, страдая от унизительного кивания и симулирования интереса к вину, машинам, политике и другим стόящим делам, вероятно даже время от времени вставляя бессмысленные реплики, но, кажется, времена моей терпимости уже позади. А вообще, правда, кому какое дело до того, что я говорю? Я могу с таким же успехом говорить про себя. Во всяком случае, этот вечер запомнится.

Я услышал, как кто-то вошёл, и, повернувшись, увидел Кристину. Её я тоже, наверное, достал, хотя не видел, чтобы она отрывала глаз от вязания во время всего представления.

– Полагаю, мы злоупотребляем нашим гостеприимством, – сказал я. – Извини, если расстроил тебя. Пожалуйста, найди машину и гостиницу. Сумки мы заберём у Генри. Не позволяй ему подвозить нас.

Она потрясла головой.

– Вы хит, – сказала она. – Они хотят, чтобы вы вернулись. У них есть вопросы.

– Надо же. Тем лучше для них, – я совсем не чувствовал себя хитом. – Всё равно, найди машину. И не гостиницу, а самолёт.

– Самолёт? Куда?

– Cedar Rapids для тебя, La Guardia или Newark* для меня.

– Правда?

– Правда, – сказал я. – Поездка окончена. Мне пора выбираться отсюда.

Но на самом деле я имел в виду, что мне пора покинуть людей.

***

– А что бы вы посоветовали нам делать? – спросил Генри, когда я вернулся в столовую. Все ещё сидели вокруг стола. Я сел на своё место.

– Ничего я вам не могу посоветовать. Продолжайте жить свои жизни. Не слушайте никого, кто говорит, что вы неправы. Вы не неправы, это факт. Не делайте ничего другого. Я просто поиграл с идеями. Экстраполировал. Преувеличивал для комического эффекта.

– Вы не думаете, что произойдёт какой-то катаклизм?

– К несчастью, нет. Ничто на это не указывает.

– Окей. А что бы вы сделали, будь вы в нашем положении?

– Я отгрыз бы себе ногу, чтобы выбраться из вашего положения, – сказал я. – Мне было бы очень больно и возможно это убило бы меня, но таков мой автоматический ответ на ограничения. Это решение я принял очень давно. Мне не нужно даже думать об этом.

– Но это не то, что вы могли бы посоветовать кому-нибудь из нас?

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что у вас прекрасная жизнь, и даже если вы спите, так что же? Это жизнь. Вам снится чудесный сон, какой смысл просыпаться? Зачем ломать такой хороший уклад? Вы не стоите перед выбором. Посмотрите на свою жизнь – вы одни из самых счастливых людей, когда-либо живших. Вы что, хотите всё это похерить?

 

— *американские аэропорты

 

 








Date: 2015-05-22; view: 243; Нарушение авторских прав



mydocx.ru - 2015-2021 year. (0.024 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию