Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?


Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






Джорджи





 

На пятый день после аварии я уже знаю, какой суп будет на обед в столовой, в котором часу санитарки меняют белье и где у кофе‑автомата в ортопедическом отделении хранится сахар. Я выучила объем больничных порций и беру Каре еще одну порцию запеканки. Я знаю по именам всех детских физиотерапевтов. В моей сумочке продолжает лежать зубная щетка.

Вчера вечером, когда я попыталась на ночь уехать домой, у Кары поднялась температура – развилось воспаление в месте разреза. И хотя медсестра уверяла меня, что это обычное дело, что мое отсутствие не имеет к этому никакого отношения, я до сих пор чувствую свою вину. Я сказала Джо, что останусь с Карой в больнице, пока ее не выпишут. Мощная доза антибиотиков сбила температуру, но дочь все еще плохо себя чувствует. Если бы не этот рецидив, мы, вполне вероятно, уже забирали бы ее сегодня из больницы. И хотя я понимаю, что такое невозможно – человек не может силой воли вызвать у себя воспаление, – где‑то в глубине души я считаю, что тело Кары отреагировало подобным образом, чтобы оставаться поближе к Люку.

Я наливаю себе пятый за день стаканчик кофе, сидя в небольшой комнате отдыха, где стоит кофеварка, – хвала добросердечной медсестре! Удивительно, как быстро привыкаешь к чему‑то экстраординарному. Еще неделю назад мой день начинался с душа с гелем, я собирала близнецам обед и провожала их до автобусной остановки. А теперь мне кажется вполне нормальным по нескольку дней носить одну и ту же одежду и ждать не автобус, а обход врача.

Несколько дней назад известие о черепно‑мозговой травме Люка было для меня, как удар под дых. Сейчас я просто цепенею. Еще несколько дней назад мне приходилось силой удерживать Кару в кровати, чтобы она не сидела у постели отца. А теперь, даже когда социальный работник спрашивает, не хочет ли она повидать отца, Кара качает головой.

Мне кажется, дочь боится. Не того, что увидит, а того, что увидеть не сможет.

Я протягиваю руку к пакету молока в маленьком холодильнике, но пакет выскальзывает из рук и падает на пол. Белая лужа разливается у моих ног и даже затекает под холодильник.

Вот черт! – бормочу я.

Держите.

Какой‑то мужчина бросает мне стопку коричневых салфеток. Я, насколько могу, пытаюсь вытереть лужу, а сама едва не плачу. Пусть бы раз – всего один раз – мне повезло!

Знаете, как говорят, – говорит мужчина, приседая рядом, чтобы помочь, – не стоит плакать над пролитым молоком.

Сперва я замечаю его черные туфли, потом синие форменные штаны. Офицер Уигби берет у меня из рук мокрые салфетки и выбрасывает их в мусорную корзину.

Наверное, у вас есть дела поважнее, – сухо отвечаю я. – Кто‑то где‑то наверняка превышает скорость. Или старушке необходима помощь, чтобы перейти улицу.

Он улыбается.

Вы бы очень удивились, если бы узнали, насколько в наши дни самостоятельны большинство старушек. Миссис Нг, откровенно говоря, меньше всего мне хочется быть докучливым, когда вам и так приходится несладко, но...

Вот и не докучайте! – взмолилась я. – Давайте на этом закончим. Пусть мою дочь выпишут из больницы, а бывшего мужа... – Я понимаю, что не могу закончить предложение. – Просто дайте нам немного передохнуть.

Боюсь, не могу, мадам. Если ваша дочь села за руль пьяной, ей предъявят обвинение в убийстве по неосторожности.

Если бы здесь был Джо, он бы знал, что ответить. Но Джо остался в моей прошлой жизни, он делает бутерброды близнецам и провожает их до автобусной остановки. Я распрямляю плечи, с уверенностью, о которой даже не подозревала, поворичиваюсь к полицейскому и пристально смотрю ему в глаза.

Во‑первых, Люк еще жив. А это означает, что ваши обвинения незаконны. Во‑вторых, можно считать моего бывшего мужа кем угодно, офицер, но только не дураком – он никогда бы не пустил Кару за руль, если бы она выпила. Поэтому, пока у вас не будет неоспоримых фактов и доказательств того, что моя дочь виновна в аварии, – до тех пор она просто несовершеннолетняя, которая совершила ошибку и напилась, поэтому за ней должен был заехать отец. Если вы собираетесь арестовать ее за управление автомобилем в нетрезвом виде, то, уверяю вас, нужно было бы арестовать всех подростков, которые присутствовали на той вечеринке. Если нет, тогда получается, что я была права и у вас есть дела поважнее.

Я протискиваюсь мимо него и проплываю в палату Кары с высоко поднятой головой. Джо бы мною гордился, он адвокат, и все, что говорит в пользу подсудимого, ценит очень высоко. Вместо этого я ловлю себя на том, что думаю о Люке. «В тебе есть огонь», – говорил он. Именно поэтому он на мне и женился. Он говорил, что под моей шелковой блузкой журналистки и за моим университетским дипломом – человек с широкими взглядами. Мне кажется, что он верил: человек с такой искрой сможет понять того, кто каждый день играет со смертью. И был искренне удивлен, когда узнал, что я хочу семью, сад, детей и собаку. Возможно, внутри у меня и есть искра, но мне необходимы крепкие, прочные стены, чтобы это пламя не задуло.

Вернувшись в палату Кары, я понимаю, что оставила свой кофе с офицером Уигби, а дочь моя не спит и сидит на кровати. Щеки ее горят, а лоб покрыт испариной – значит, температура спала.

Мама, – говорит она, и голос ее дрожит, – я знаю, как спасти папу.

 

ЛЮК

 

Через три недели, когда я шагал на северо‑восток, неожиданно из‑за дерева впереди меня показался волк. Если честно, я не мог бы сказать, был ли это тот самый волк, что подходил ко мне у ручья, или совсем другой. Он не сводил с меня золотистых глаз секунд тридцать – что кажется целой вечностью, когда стоишь лицом к лицу с диким зверем. Он не обнажал зубы, не рычал, не показывал страха, что заставило меня поверить, что он почуял мое приближение гораздо раньше, чем я его.

Потом волк отвернулся и ушел в лес.

В следующие несколько дней я встречал его, когда меньше всего этого ожидал. Я вытаскивал из силков свежую добычу, чувствовал, что за мной наблюдают, оборачивался – и видел волка. Случалось, открывал глаза после короткого сна – и ловил его взгляд издалека. Я не заговаривал с ним. Не хотел, чтобы волк видел во мне человека. Вместо этого каждый раз, когда он появлялся, я ложился на землю и катался на спине, подставляя свое горло и живот, – универсальный знак доверия. Выставляя напоказ свои самые незащищенные места, я давал понять, что он может меня убить – быстро или медленно, как пожелает, и как бы вопрошал: «Насколько ты уравновешен?» А что потом? Что должно произойти потом? Доминирующий волк сожмет мое горло зубами, а потом отпустит, словно говоря: «Я мог бы убить тебя... но решил пощадить». И таким образом распределятся роли в нашей иерархии.

Однажды вечером я сидел под деревом и размышлял, показалось мне или я действительно учуял снег в воздухе, когда на поляну вышел волк. Потом второй. Третий. Еще три. Они стали метаться между деревьями, как бы прошивая пространство вокруг меня. Четыре самца и две самки, и по всему видно, что волк, который наведывался ко мне, был из молодых. Вероятно, его по слала альфа‑самка, чтобы узнать обо мне побольше.

На следующий день я попытался выследить стаю. И хоти я искал их несколько недель, они оставались невидимыми. Я был раздавлен – неужели этим и закончится мое общение с дикими волками? Неужели я подобрался так близко, только чтобы раз увериться? Я вернулся к своим прежним привычкам. По ночам бродил, а днем возвращался на то место, где впервые встретился со всей стаей.

Прошло несколько недель, и они вернулись. Их стало пятеро – не было одного из самцов, – и вся стая казалась еще более осторожной, чем в прошлый раз. Они расположились метрах в десяти от меня. Молодой волк, которого я встретил первым, играл со своей сестрой, они катались в снегу и резвились, как щенки. Время от времени один из волков постарше предупреждал их гортанным рыком, и в конце концов они успокоились и свернулись клубком.

К сожалению, я не могу объяснить вам, каково это – находиться рядом с волками. Знать, что из всех мест в лесу, где они могли бы отдохнуть, они выбрали поляну рядом со мной. Приходилось верить, что стая намеренно пришла сюда; было множество мест, откуда они могли бы настороженно, издалека, наблюдать за чужаком.

Смеси эйфории и надежды, чувства, что я в некотором роде избранный, было достаточно, чтобы поддерживать меня в течение многих недель, когда они исчезли, – недель ледяных бурь и снега, когда казалось, что я единственное живое существо, оставшееся на планете.

Днем, когда было теплее всего, я спал, но даже тогда температура порой опускалась до критической отметки. Иногда я находил убежище от холода: пещеру в горе, упавшее дерево с дуплом, даже нору в снегу – индивидуальное иглу. Я выкладывал свое лежбище сосновыми лапами, чтобы было теплее. Наваливал ветки кучей, чтобы спастись от снега и ледяного ветра. Ел все, что попадалось в силки, а когда не попадалось ничего –разламывал трухлявый пень и ел муравьев.

Однажды ночью стая завыла. Это был низкий, исполненный тоски скорбный вой – похожий на те, с помощью которых ищут потерявшегося. В этом случае, как я понял, это был крупный самец, который не вернулся. Они выли каждую ночь, и на четвертую ночь я ответил. Завыл так, как завыл бы одинокий волк, если бы думал, что в стае найдется место и для него.

Сначала повисла тишина.

А потом, словно по волшебству, ответила вся стая.

 

ЭДВАРД

 

Волк сжевал ремень безопасности арендованного автомобиля.

Черт побери! – ругаюсь я, вытаскивая ремень из клетки. – Он что, не научил тебя, как себя вести?

Интересно, необязательная страховка, которую я оформил на арендованный автомобиль, покроет ущерб, нанесенный диким животным?

Хотелось бы знать, во что еще я ввяжусь?

Но больше всего я удивлялся тому, как Каре удалось уговорить меня на нечто подобное.

Сегодня утром я направлялся в больницу с наилучшими намерениями – сжимая найденный клочок бумаги с моей подписью. Я и раньше собирался показать эту бумагу Каре, но пришлось перенести время посещения: утром хирург осматривал швы, потом санитарка с помощью влажной губки помыла Кару, затем отца отвезли на очередную компьютерную томографию, а позже у нее поднялась температура. Сегодня я был решительно настроен показать документ Каре. Сестра может не верить, что у меня есть право говорить от имени отца, но у меня есть доказательство.

Я навестил отца – как будто мне нужны еще предлоги для разговора с сестрой! – потом поднялся в ортопедическое отделение. Кара, потная и взъерошенная, сидела на кровати. Рядом с ней стояла мама. Когда я вошел, обе повернулись в мою сторону.

Я должен кое‑что вам показать, – сказал я, но Кара пере‑била меня, лишив возможности показать бумагу.

Волки, – заявила она, – вот кто ему нужен!

Что?

Папа всегда говорил, что волки общаются на ином уровне чем люди. Возможно, он не слышит, как мы просим его очнуться. Поэтому просто необходимо отвезти его в Редмонд.

Я недоуменно уставился на сестру.

Ты с ума сошла? Нельзя перевозить человека, подключенного к аппарату искусственной вентиляции легких, в какой‑то мрачный парк с аттракционами...

Да, совсем забыла, я же с тобой разговариваю! – отрезами она. – Мы же должны его убить.

Я чувствую, как клочок бумаги, лежащий в кармане, обжигает мне грудь.

Кара, – спокойно сказал я, – ни один доктор не даст разрешения на транспортировку нашего отца.

Тогда ты должен привезти волка сюда.

Потому что «стерильно» и «волк» – синонимы? – Я повернулся к матери. – Только не говори, что ты с ней согласна.

Она не успела ответить, ее перебила Кара:

Ты знаешь, папа горы бы свернул, чтобы спасти своего собрата по стае. Неужели ты думаешь, что стая не поступит точно так же ради него? – Она свесила ноги с кровати.

И куда ты собралась? – спросила мама.

Позвоню Уолтеру, – ответила Кара. – Если вы не хотите мне помочь, уверена, он обязательно поможет.

Я посмотрел на маму.

Ты можешь ей объяснить, что это невозможно?

Мама коснулась здоровой руки Кары.

Дорогая, – сказала она, – Эдвард прав.

Не могу вам описать, что я почувствовал, услышав эти слова из ее уст. Когда тебя считают паршивой овцой в семье, и вдруг получаешь похвалу – чувства просто переполняют.

Это единственное объяснение, которое приходит на ум, когда я думаю, почему поступил так, как поступил.

Если я это сделаю, – сказал я Каре, – если я сделаю по‑твоему и это не сработает... Тогда ты обещаешь выслушать то, что я должен сказать?

Она встретилась со мной взглядом и кивнула – молчаливый договор.

Скажи Уолтеру, чтобы дал тебе Зазигоду, – велела она. – Этого волка мы возим в школу. Однажды Зази напугали, но отец удержал его и не дал выпрыгнуть в окно.

Мама покачала головой.

Эдвард, как ты собираешься...

И его нужно посадить на переднее пассажирское сиденье, – перебила ее Кара. – Его укачивает.

Я застегнул куртку.

Если тебе интересно, – сообщил я, – состояние папы со вчерашнего дня без изменений.

И тогда Кара мне улыбнулась. Впервые улыбнулась открыто с тех пор, как я вернулся домой.

Но это ненадолго, – заверила она.

 

Парк аттракционов Редмонда – жалкий анахронизм времен, когда не было ЗD‑фильмов и игровых приставок «Сони Плейстейшен» – Диснейленд для бедняка. Зимой здесь еще мрачнее, чем в разгар сезона. Парк закрыт, работают всего несколько смотрителей, и создается впечатление, что это место, где время остановилось. Такое впечатление только усилилось, когда меня прямо на входе, когда я перепрыгнул через турникет и оказался в парке, приветствовала местная достопримечательность – выгоревший аниматронный динозавр, с подбородка которого свисали сосульки. Чудовище зарычало на меня и попыталось махнуть массивным хвостом в грязном подтаявшем снегу.

Странные чувства овладевали мной по пути к вольеру с волками. Казалось, с каждым шагом я сбрасывал годы – и вот опять вернулся в детство. Когда я проходил мимо одного из загонов, пара волков трусила вдоль забора за мной, ожидая, не переброшу ли я им через забор кролика в качестве угощения. На самом гребне холма, над вольерами, стоял старый вагончик отца. Из трубы дровяной печи вился дымок, но когда я постучал, дверь не открыли.

Уолтер! – позвал я. – Это Эдвард. Сын Люка.

От моего прикосновения дверь распахнулась, и на меня нахлынули воспоминания. В этом вагончике ничего не изменилось. Стоял тот же диван с мягкими подушками, изгрызенными зубами бесчисленных волчат, на котором я прочел десятки книг, пока отец рассказывал о волках посетителям парка. Та же уборная с туалетом, в котором вода спускалась нажатием ноги.

Стояла узкая кровать – место, где все и покатилось к черту.

Глупая идея, зачем я только послушал Кару! Следует просто вернуться в больницу... Я выбежал из вагончика, хлопнув дверью, и услышал звуки блюграсс со стороны деревянного сарая, где хранилось свежее мясо для волков. Я заглянул в сарай и увидел Уолтера в фартуке. Он огромным ножом разделывал тушу оленя. Наполовину индеец, Уолтер был высоким детиной, лысым, с татуировками, которые покрывали обе руки. В детстве он то зачаровывал меня, то пугал.

Уолтер смотрел на меня, как будто увидел привидение.

Это я, Эдвард, – сказал я.

При этих словах он выронил нож и заключил меня в свои медвежьи объятия.

Эдвард, если бы ты не был вылитым отцом... – Он отступил назад и нахмурился. – Он...

Нет, – тут же ответил я. – Он без изменений.

Я выглянул из сарая – из‑за забора с меня не сводили взгляда трое волков. Отец, бывало, рассказывал о мудрости волчьих глаз; даже дилетант, который вступает в контакт с животными, часто чувствует себя неуютно, когда оказывается лицом к лицу с волком. Они не просто смотрят на тебя, они проникают внутрь тебя. Я подумал, что, возможно, Кара права.

Вчера вечером я из дома позвонил Уолтеру и рассказал о состоянии отца, а сейчас сообщил, зачем приехал сегодня, – то есть как, по мнению Кары, встреча с волком может помочь отцу. Уолтер молча слушал, жевал губами, как будто смаковал план, и сплевывал то, что ему не нравилось. Когда я закончил, он скрестил руки на груди.

Значит, ты хочешь привезти волка в больницу.

Да, – ответил я и пожал плечами. – Знаю, это звучи смешно...

Дело в том, что ты не умеешь обращаться с волками. То, что он похож на собаку, совершенно не означает, что это собака. Хочешь, чтобы я поехал с тобой?

Минуту я всерьез раздумывал над его предложением.

Лучше, если я буду один, – наконец сказал я.

Тогда и неприятности будут у меня одного.

Я вышел за Уолтером из сарая и спустился по холму к вольеру. Когда мы подходили к забору, к нам бросилась пара волков. У того, что поменьше, было всего три лапы.

Доброе утро, парни, – приветствовал их Уолтер и указал на того, что бегал взад‑вперед перед забором, совершенно не страдая из‑за отсутствия конечности.

Его взгляд словно заноза проник мне под кожу.

Это Зазигода, – сказал Уолтер. – Это означает «ленивый». У твоего отца хорошее чувство юмора.

Он полез в потайной карман куртки и швырнул замороженную белку в заросли в дальнем углу вольера. Второй волк потрусил за дичью, а Зазигода остался ждать свою награду. Но вместо очередной белки Уолтер достал кусок филадельфийского сливочного сыра. Отщипнул уголок, и Зази стал облизывать протянутое угощение.

Молочные продукты успокаивают волков, – объяснил он.

Я смутно помнил рассказы отца о том, что альфа‑самка, поняв, что собирается ощениться, может велеть стае убить кормящую олениху просто потому, что знает, что гормоны в крови жертвы притупят эмоции тех, кто ее съест. К тому времени, когда появятся волчата, остальные члены стаи будут спокойнее и примут волчат.

Мы спасли Зази, – сказал Уолтер, без колебаний входя в вольер. – Его нашел охотник, когда волку и года не исполнилось. Его лапа попала в медвежий капкан, и Зази ее отгрыз. Твой отец выступил в роли сиделки. Ветеринар говорил, что он обречен, что он слишком слаб, что его рана воспалилась и он и до конца недели не протянет. Но Зази развеял все эти глупые прогнозы. Знаешь, как бывает в жизни: есть люди, а есть люди! Так же точно: есть волки, а есть волк! Зази как раз из последних. Говоришь, что ничего у тебя не получится, а он доказывает обратное.

Неужели поэтому Кара хотела, чтобы я привез именно Зази? Потому что его история так похожа на ту, которая, как она мечтает, произойдет и с отцом.

Уолтер поднимает на меня взгляд.

С тех пор как твой отец его выходил, Зази чувствует себя рядом с людьми намного комфортнее, чем положено волку. Отлично ладит с детьми и со съемочной группой. Именно поэтому мы и возим его для работы с населением. – Он втянул в вольер тележку с клеткой и легко посадил туда волка. – В школе твоему отцу нравится выбрать из класса парочку ребятишек, чтобы те подошли и погладили волка по шерсти, – ты понимаешь, о чем я говорю: чтобы вызвать у них интерес, а не страх перед волками. Но он не сводит глаз с детей, чтобы убедиться, что иыбрал не шутов класса, а перед тем, как это проделать, обычно устанавливает определенные правила – в основном для того, чтобы уберечь волка от детей. Если ребенок слишком быстро двигается или не обращает ни на что внимания, ситуация может выйти из‑под контроля.

Уолтер наклонился и дал Зазигоде облизать свои пальцы.

Однажды сиделка вывезла вперед ребенка с отклонениями в развитии. Мальчику было лет десять, но он не говорил ни слова, передвигался в инвалидной коляске и был совершенно недееспособен. Сиделка спросила, нельзя ли ему погладить волка. Твой отец не знал, что ответить. С одной стороны, ему не хотелось отталкивать инвалида, с другой стороны, он знал, что Зази легко учует беспокойство и может в мгновение ока изменить свое отношение к ребенку, решив, что должен себя защитить. Зази не гибрид, он дикое животное. Поэтому твой отец спросил сиделку, может ли мальчик проявлять каким бы то ни было образом страх или физическую боль, но сиделка ответила, что он вообще не способен общаться. Вопреки здравому рассудку, твой отец взгромоздил Зази на стол, чтобы он оказался на одном уровне с мальчиком в инвалидном кресле. Зази посмотрел на мальчика, потом подался вперед и стал облизывать его губы. Твой отец нагнулся, чтобы вмешаться, решив, что Зази учуял еду, а мальчик сейчас испугается и оттолкнет Зази. Но твой отец не успел оттянуть Зази, как инвалид зашевелил губами. Не совсем внятно, так что трудно было расслышать, но мальчик прямо на наших глазах произнес свое первое слово: «Волк».

Я нагнулся, вместе с Уолтером схватился за ручку тележки, и мы начали долгий непростой подъем в гору.

Если вы рассказываете мне это для того, чтобы я не так боялся везти дикое животное в больницу, то это не помогает.

Уолтер посмотрел на меня.

Я рассказываю тебе это для того, – сказал он, – чтобы ты понял: Зази к чудесам не привыкать.

Именно благодаря словам Уолтера «То, что он похож на собаку, совершенно не означает, что это собака» у меня рождается одна идея. Поскольку никто в здравом уме не притащит в больницу дикое животное, люди, увидев меня с Зази, решат, что это домашний питомец. А это означает, что нужно всего лишь придумать вескую причину, чтобы провести в больницу собаку.

По‑моему, у меня два варианта: во‑первых, можно сказать, что это собака, предназначенная для психотерапии. Я понятия не имею, практикуют ли в данной больнице подобного рода терапию, но знаю, что есть специально обученные лабрадоры, спаниели и пудели, которых приводят в детское отделение, чтобы поднять настроение больным малышам. Насколько я понимаю, эти собаки обычно старше, спокойнее и невозмутимее – у Зази практически не остается шансов.

Больше в больницах, кроме собак‑поводырей, я четвероногих друзей не видел.

Нa заправке я покупаю страшные, огромные, черные солнцезащитные очки за два доллара девяносто девять центов. Звоню маме на сотовый и сообщаю, что уже еду, чтобы они с Карий ждали меня у папы в палате. Потом паркуюсь на стоянке перед больницей, подальше от других машин. Переднее сиденье мы отодвинули назад, чтобы всунуть клетку с Зази, – она заняла все свободное место. Я вылезаю из машины и открываю пассажирскую дверцу, не сводя сердитого взгляда с волка, сидящего за металлической дверью.

Слушай, – говорю я, – мне это нравится еще меньше, чем тебе.

Зази пристально смотрит на меня.

Я пытаюсь убедить себя, что, когда открою клетку, волк не вцепится зубами мне в руку. Уолтер уже надел на него ошейник, и все, что мне осталось, – прицепить поводок.

Что ж, даже если он меня укусит, я уже рядом с больницей.

Я проворно открываю клетку и защелкиваю тяжелый карабин на металлической петле на ошейнике волка. Он одним грациозным прыжком покидает клетку и начинает тянуть меня вперед. Я едва успеваю закрыть дверцу машины и поспешно достаю из кармана солнцезащитные очки.

Волк метит каждый столб, стоящий вдоль аллеи, идущей к больнице. Когда я дергаю за поводок, чтобы он поторопился, Зази оборачивается и огрызается.

Если сидящие за столиками информаторов медсестры и удивляются, что слепой тянет за собой собаку‑поводыря, а не наоборот, то не говорят ни слова. Я благодарен Господу, что в лифте, который везет нас на четвертый этаж в реанимацию, мы одни.

Молодец! – хвалю я, когда Зази ложится на пол, скрестив лапы.

Но когда раздается звон колокольчика и дверцы лифта разъезжаются, волк вскакивает, оборачивается и кусает меня за колено.

Черт! – взвываю я. – За что?

Я наклоняюсь, чтобы посмотреть, не прокусил ли он до крови, но в открытых дверях лифта ждет девушка‑волонтер с грудой папок.

Добрый день, – здороваюсь я, надеясь отвлечь ее от того, что у меня на поводке волк.

Ой! – удивляется она. – Здравствуйте.

Только сейчас понимаю, что я же слепой и не могу ее видеть.

Неожиданно Зази бросается по коридору. Я, тут же забыв о девушке‑волонтере, пытаюсь не отставать. За мной следует не она, а другая медсестра. Она выше меня, и бицепсы на ее руках свидетельствуют о том, что она, скорее всего, «уложит» меня в армрестлинге. Я видел ее в тот день, когда впервые приехал в больницу, но до сегодняшнего дня она на работу больше не выходила, поэтому не узнает меня и не удивляется моей неожиданной слепоте.

Сэр, простите... Сэр!

На этот раз я не забываю обернуться исключительно на оклик.

Вы ко мне обращаетесь? – спрашиваю я.

Да. К кому вы пришли?

К Уоррену. Лукасу Уоррену. Я его сын, а это моя собака‑поводырь.

Она складывает руки на груди.

На трех лапах.

Вы серьезно? – улыбаюсь я так, что на щеках появляются ямочки. – А я заплатил за четыре.

Медсестра остается серьезной.

Прежде чем собака войдет в палату, необходимо получить разрешение лечащих врачей мистера Уоррена...

Собаку‑поводыря пускают во все места, открытые для посещения, где она не представляет прямой угрозы, – цитирую я информацию, полученную в Интернете благодаря мобильному телефону. – Трудно поверить, что в больнице нарушаются права американцев‑инвалидов.

Собак‑поводырей пускают в реанимацию, только рассмотрен каждый конкретный случай. Если вы секунду подождете, и могу...

Обратитесь в Министерство юстиции, – перебиваю я, когда Зази начинает сильно тянуть поводок.

Есть максимум пять минут, пока сюда не явится охрана, чтобы вывести меня из палаты. Медсестра продолжает кричать, а Зази тянет меня дальше по коридору. Он ведет меня прямо в палату отца, без лишних команд.

Кара сидит, съежившись в инвалидной коляске; мама стоит рядом. Отец так же неподвижно лежит на кровати, трубки тянутся от его горла и змеятся из‑под вафельного одеяла.

Зази! – восклицает Кара, и волк наскакивает на мою сестру. Ставит передние лапы ей на колени и начинает облизывать лицо.

Он меня укусил, – жалуюсь я.

Мама отступает в угол, ей не очень уютно в одной комнате с волком.

А он не опасен? – спрашивает она.

Я смотрю на маму.

По‑моему, уже поздно об этом спрашивать.

Но Зази уже отвернулся от Кары и заскулил у кровати отца. Одним легким прыжком волк вскочил на узкий матрас, лапами заключив, как в тиски, тело отца. При этом он осторожно переступает через трубки, спрятанные под одеялом.

У нас мало времени, – предупреждаю я.

Только посмотри! – отвечает Кара.

Зазигода нюхает волосы отца, его шею. Проводит языком по его щекам.

Отец недвижим.

Волк издает жалобный вой и снова облизывает лицо отца. Потом тянет зубами за одеяло и бьет по нему лапой.

Раздается зуммер, и мы все смотрим на аппараты, стоящие у кровати. Пришло время сменить капельницу.

Теперь ты мне веришь? – спрашиваю я Кару. На лице сестры написана решимость, губы сжаты.

Дай ему минутку, – просит она. – Зази знает, что он там. Я снимаю очки и встаю перед сестрой, чтобы она не смогла отвести от меня взгляда.

Но папа не знает, что Зази здесь.

Она не успевает ответить, как дверь распахивается и в палату входит дежурная медсестра с охранником. Я опять натягиваю солнцезащитные очки.

Это была идея моей сестры, – оправдываюсь я.

Мог бы сразу толкнуть меня под автобус, – бормочет Кара. Медсестра чуть ли не задыхается от возмущения.

Там. Собака. На кровати! – выдыхает она. – Уберите. Собаку. С кровати!

Охранник хватает меня за руку.

Сэр, немедленно снимите собаку с кровати!

А где здесь собака? Не вижу, – удивляюсь я. Медсестра прищуривается.

Можете больше не притворяться слепым, молодой человек! Я снимаю солнцезащитные очки.

А‑а, вы об этом? – уточняю я, кивая на Зази, который спрыгивает с кровати и жмется к моей ноге. – Это не собака. Это волк.

Потом я хватаю поводок, и мы убегаем со всех ног.

 

Благодаря вмешательству Трины, социального работника, больница решает не выдвигать обвинений. Одна лишь Трина из всего персонала понимает, почему мне пришлось привести волка в палату. Без этого Кара не шла на откровенный разговор о состоянии отца, не желала замечать того, что ему не становится лучше. Теперь, когда моя сестра своими глазами убедилась, что даже на своих волков отец никак не отреагировал, Каре ничего не остается, как понять, что другого выхода у нас нет, надежды не осталось.

Мне кажется, Зази тоже понял, что происходит. Он без малейшего сопротивления входит в клетку, скручивается калачиком и спит всю обратную дорогу до парка аттракционов Редмонда. На этот раз, когда я подъезжаю к вагончику, Уолтер выходит мне навстречу. Его лицо так же открыто, как и окружающий пейзаж, – он ждет хороших новостей: историю о том, как мой отец внезапно вернулся в мир живых. Я не могу озвучить правду, которая комом встала у меня в горле, поэтому помогаю ему достать клетку из машины и отнести к вольеру, где приятель Зази продолжает следить за всем периметром забора. Уолтер выпускает Зази, и оба волка исчезают за армией деревьев, которые стоят, как часовые, в глубине вольера. Я наблюдаю, как Уолтер запирает первые ворота вольера, потом идет ко вторым. В руках у него поводок и ошейник.

Ну, – подталкивает он меня к разговору.

Уолтер, – наконец говорю я, пробуя эти слова на форму и размер, – что бы ни случилось, у тебя будет работа. Я об этом позабочусь. Моему отцу было бы приятно узнать, что человек, ко торому он доверяет, продолжает заботиться о животных.

Он скоро сам появится здесь и будет указывать мне на то, что сделано не так, – отвечает Уолтер.

Да, это уж точно, – говорю я.

Мы знаем, что обманываем друг друга.

Я говорю, что мне нужно возвращаться в больницу, но вместо того, чтобы тут же покинуть Редмонд, останавливаюсь возле аниматронного динозавра. Стряхиваю снег с чугунной скамьи и жду двенадцать минут до следующего часа, когда тираннозавр оживет. Как и раньше, он не может из‑за наносов как следует ударить хвостом.

В джинсах и кроссовках я перепрыгиваю через заборчик и оказываюсь по колено в снегу. Начинаю сбрасывать с динозавра снег руками. Через несколько секунд мои пальцы краснеют и перестают слушаться, а снег, застрявший в обуви, начинает таять. Я бью по зеленому пластмассовому хвосту динозавра, но наледь убрать не удается.

Давай же! – кричу я, ударяя второй раз. – Шевелись!

Мой голос эхом разносится над парком, отбиваясь от пустых зданий. Но мне все‑таки удается его расшевелись: когда ненастоящий тираннозавр в очередной раз бросается за игрушечным хищником, он начинает мести хвостом.

Я секунду стою, спрятав руки под мышками, чтобы согреть. Воображаю, что тираннозавр наконец‑то преодолевает эту пару сантиметров и хватает свою жертву – что будет настоящим прогрессом в сравнении с бесконечным движением по кругу. Позволяю себе притвориться, что мне удалось повернуть время вспять.

 

За шесть дней многое может произойти. Как говорят израильтяне, за шесть дней можно развязать войну. Можно пересечь Соединенные Штаты. Некоторые верят, что Бог за шесть дней создал Землю.

Я же могу сказать, что за шесть дней многое может не случиться.

Например, человеку, пострадавшему от серьезной черепно‑мозговой травмы, может не стать ни хуже, ни лучше.

Вот уже четвертый день я покидаю больничную палату и направляюсь в отцовский дом, где насыпаю себе миску черствых хлопьев и смотрю подростковые ситкомы. Я не сплю на его кровати; я вообще почти не сплю. Сижу на диване и смотрю бесконечный сериал «Шоу 70‑х».

Непонятно, зачем каждый вечер покидать больницу, если дежуришь у кровати больного целый день. Я не заметил, как прошел день, – звезды освещают выпавший снег, а я даже не видел, что он шел. Моя жизнь развивается, как причудливая, но пустая повесть, – не хватает только главного героя, чья нынешняя жизнь похожа на бесконечную петлю. Я принес с собой вещи, которые, по моему мнению, отец хотел бы увидеть в больнице, когда очнется: щетку для волос, книгу, газеты – но от этого дом выглядит еще более нежилым, словно я медленно уничтожаю его содержимое.

После панического бегства с волком я, вернувшись в больницу, направился в палату Кары. Хотел показать ей письмо, которое обнаружил в ящике папиного письменного стола. Но там находилась целая компания физиотерапевтов, которые обсуждали восстановление подвижности плеча и смотрели, насколько она может двигать рукой, – сестра заливалась слезами. Я решил, что любые разговоры могут подождать.

Сегодня утром, когда я направлялся к ней в палату, меня перехватила Трина из отдела опеки.

Как хорошо, что ты здесь! – воскликнула она. – Уже слышал?

О чем? – В голове мечутся сотни предположений.

Я как раз спускалась вниз за тобой. У нас семейный совет в палате твоей сестры.

Семейный совет? – удивляюсь я. – Она и вас в это втянула.

Никуда она меня не втягивала, Эдвард, – отвечает Трина. – На этом совете мы обсудим состояние вашего отца. Я предложила провести его в палате Кары, потому что в кровати ей будет намного удобнее, чем в зале заседаний.

Я иду за Триной в палату, где встречаю группу медсестер, которых видел в палате отца, а некоторых даже не знаю, доктора Сент‑Клера, невропатолога и доктора Чжао из реанимационного отделения. Еще там присутствует священник (по крайней мере, я думаю, что это священник, поскольку на нем белый воротничок). На секунду мне кажется, что это ловушка, что отец уже умер и таким образом врачи хотят сообщить нам об этом.

Миссис Нг, – говорит Трина, – боюсь, мне придется попросить вас покинуть палату.

Мама недоуменно моргает глазами.

А как же Кара?

К сожалению, на этом совете могут присутствовать только ближайшие родственники мистера Уоррена, – объясняет социальный работник.

Кара тут же хватает маму за рукав, чтобы та осталась.

Не уходи, – шепчет сестра, – не хочу оставаться одна.

Маленькая моя, – отвечает мама, убирая Каре волосы с лица.

Я вхожу в палату и становлюсь рядом с мамой.

Ты будешь не одна, – успокаиваю я Кару и хочу взять ее за руку.

Внезапно на меня накатывает воспоминание: я перехожу дорогу, чтобы отвести младшую сестренку в школу. Я не отпускаю ее руки, пока не удостоверюсь, что она обеими ногами твердо стоит на тротуаре на противоположной стороне дороги. «Ты взяла обед?» – спрашиваю я. Сестра кивает. Я вижу, что она хочет, чтобы я еще постоял, потому что «круто», когда с тобой, пятиклассницей, разговаривает старшеклассник, но я спешу назад к машине. Кара и не догадывается, что я не отъезжаю до тех пор, пока не увижу, что она исчезает за двойными дверями школы, – на всякий случай.

Ну что же, – говорит доктор Сент‑Клер, – давайте начнем. Мы собрались, чтобы обсудить состояние вашего отца. – Он кивает врачу‑ординатору, и тот ставит на кровати Кары ноутбук так, чтобы всем была видна компьютерная томограмма. – Как вам известно, он поступил сюда шесть дней назад с обширной черепно‑мозговой травмой. Эти томограммы были сделаны, как только он попал к нам в реанимацию. – Он указывает на одно изображение, похожее на спутанный, абстрактный рисунок с разводами. – Представьте, что здесь нос, а здесь ухо. Мы смотрим снизу вверх. Видите эти белые области? Это кровь вокруг мозга, в желудочках мозга. Это большое скопление – гематома в височной доле мозга. – Доктор щелкает мышкой, и рядом с первым изображением появляется второе. – Это мозг в нормальном состоянии, – говорит он, и больше ничего добавлять не нужно. На втором снимке ясные, широкие черные области. Четкие линии и границы. Мозг узнаваем: аккуратный, структурированный.

Он совершенно не похож на снимок мозга моего отца.

Мне тяжело понять, что этот смазанный снимок – совокупность индивидуальности, мыслей и движений отца. Я смотрю на томограмму. Интересно, а какая часть мозга отвечает за животный инстинкт, который он развил в себе, живя в дикой природе, где хранятся знания языка? Те движения, которые он использовал для невербального общения с волками? И слова, которые он забывал говорить нам, когда мы были детьми: что он нас любит, скучает по нам?

Доктор опять щелкает мышкой, и на экране появляется третий снимок. На нем уже меньше белого у краев мозга, но появился и новый серый «лоскуток». Хирург указывает на этот участок.

В этом месте ранее была передняя височная доля. Удалив ее имеете с гематомой, нам удалось снизить давление на мозг.

Доктор Сент‑Клер говорит, что удаление части мозга не повлечет за собой изменение личности, а только, возможно, скажется на некоторых воспоминаниях.

На каких, интересно?

Он забудет год, проведенный в лесу с волками?

Забудет, как познакомился с мамой?

Забудет, что я его ненавидел?

Нейрохирург ошибался. Потому что, утратив одно из этих воспоминаний, отец перестал бы быть тем, кем являлся, тем, кем стал.

Кара тянет меня за руку.

Это хорошо, верно? – шепчет она.

Доктор Сент‑Клер нажимает еще одну кнопку, и на экране новый снимок, уже под другим углом. Я наклоняю голову, пытаясь понять, что же передо мной.

Это стволовая часть мозга, – поясняет он. – Кровоизлияния достигают мозгового вещества и варолиева моста. – Он указывает на одно пятно. – Эта область мозга отвечает за дыхание. А эта – за сознание. – Он поворачивается к нам лицом. – С тех пор как ваш отец поступил в больницу, никаких значительных изменений не произошло.

Неужели нельзя сделать еще операцию? – спрашивает Кара.

Первую операцию мы провели, чтобы снизить давление в черепной коробке, но больше повышения давления мы не наблюдаем. Гемикраниэктомия или кома на пентобарбитале не поможет. Боюсь, черепно‑мозговая травма вашего отца... неизлечима.

Неизлечима? – повторяет Кара. – Что это значит?

Мне очень жаль... – Доктор Сент‑Клер откашливается. – Поскольку прогнозы на успешное выздоровление столь мини мальны, необходимо принять решение, продолжать ли искусственное поддержание жизненных функций.

«Минимальны» не означает «совсем никаких»! – отрезает Кара. – Он все еще жив.

Формально, да, – отвечает доктор Чжао. – Но вы долж ны спросить себя, что значит «осмысленная жизнь»? Даже ее ли бы он выздоровел – хотя я никогда не наблюдал подобного у больных с такими тяжелыми травмами, – качество его жизни изменилось бы навсегда.

Вы не можете знать, что случится через месяц. Через год. Возможно, произойдет прорыв в медицине и появится процедура, способная поднять его на ноги, – возражает Кара.

Я ненавижу себя за то, что делаю, но я хочу, чтобы она это услышала.

Когда вы говорите «качество жизни изменится», что вы имеете в виду?

Нейрохирург смотрит на меня.

Он не сможет самостоятельно дышать, принимать пищу, освобождать кишечник. В лучшем случае он станет пациентом дома инвалидов.

Вперед выступает Трина.

Я знаю, как тебе тяжело, Кара. Но если бы он был в сознании и услышал прогнозы доктора Сент‑Клера, чего бы он хотел?

Он хотел бы поправиться! – Кара рыдает взахлеб. – Еще и недели не прошло!

Верно, – соглашается доктор Сент‑Клер. – Но травмы, полученные твоим отцом, не из тех, что со временем заживают. Шансов, что он выкарабкается из комы, – менее одного процента.

Вот видите! – негодует она. – Вы только что сами признались. У него есть шанс.

Один призрачный шанс не означает, что существует реальная вероятность. Ты думаешь, папа захотел бы год, два, десять провести на аппаратах только потому, что существует один процент того, что, возможно, он когда‑нибудь придет в себя и всю оставшуюся жизнь пролежит прикованным к постели? – спрашиваю я.

Она поворачивается ко мне, на лице отчаяние.

Доктора, бывает, ошибаются. Зази, тот волк, которого ты вчера привозил... Он отгрыз себе лапу, когда попал в капкан. Все ветеринары утверждали, что он не выживет.

Разница в том, что отец не может компенсировать свои травмы, как это сделал Зази, – возражаю я.

Разница в том, что ты пытаешься его убить! – отрезает Кара.

Трина кладет руку на ее здоровое плечо, но она уворачивается.

Просто уйдите! – плачет она. – Все!

Несколько аппаратов за ее спиной начинают пищать. Дежурная медсестра хмурится, глядя на монитор.

Довольно, прошу всех покинуть палату, – велит она.

Доктора, негромко переговариваясь друг с другом, выходят.

Появляется еще одна медсестра и готовит шприц с морфином, а первая удерживает сестру на кровати.

В палату врывается мама.

Что, черт побери, здесь произошло? – спрашивает она, глядя на меня, на медсестер, на Кару. Потом бросается к кровати и заключает дочь в объятия, чтобы та могла дать волю слезам.

ёПоверх маминого плеча Кара задерживает взгляд на мне.

Я сказала, уходи, – бормочет она, и я понимаю, что, попросив выйти врачей, она выгоняла и меня.

Через несколько секунд морфин начинает действовать и Кара обмякает. Мама укладывает ее на подушку и начинает шепотом выяснять у дежурной сестры, что же произошло. Почему Кара в таком состоянии? У сестры стекленеют глаза, рот приоткрывается, она почти спит, но при этом неотрывно смотрит на меня.

Я не могу этого сделать, – бормочет она. – Я просто хочу, чтобы все закончилось.

Это звучит как мольба. Создается впечатление, что впервые за шесть лет я в состоянии ей помочь. Я смотрю на сестру.

Я обо всем позабочусь, – обещаю я, понимая, чего ей стоили эти слова. – Я обо всем позабочусь.

Я выхожу из палаты Кары и застаю доктора Сент‑Клера у стола дежурной медсестры. Он разговаривает по телефону и, когда я подхожу, вешает трубку.

Я могу у вас кое о чем спросить? – говорю я. – Что на самом деле... ну, вы понимаете... произойдет?

Произойдет?

Если мы решим...

Я не могу произнести этого вслух. Пожимаю плечами и ко‑выряю носком кроссовки линолеум.

Но доктор прекрасно понимает, о чем я спрашиваю.

Ну... – протягивает он. – Боли он не почувствует. Когда отключают аппарат искусственной вентиляции легких, семья может присутствовать. Ваш отец может самостоятельно сделать несколько вдохов, но дыхание будет прерывистым и недолгим. В итоге у него остановится сердце. Обычно членов семьи просят выйти, когда вытягивают дыхательную трубку, а потом их вновь приглашают в палату, чтобы проститься с усопшим. Они могут оставаться столько, сколько необходимо. – Он замолкает. – Однако процедура, при определенных обстоятельствах, может несколько варьироваться.

Например?

Например, если ваш отец выразил желание стать донором органов.

Я мысленно переношусь на четыре дня назад – неужели прошло всего четыре дня? – когда просматривал содержимое отцовского бумажника. Вспоминаю маленькое голографическое сердечко на водительском удостоверении.

А если он был согласен? – уточняю я.

В случае серьезных черепно‑мозговых травм больницы связываются с банком донорских органов Новой Англии независимо от того, выражал ли пострадавший желание стать донором. Если ваш отец является зарегистрированным донором и в случае, если семья решит отказаться от искусственного поддержания жизни, время отключения необходимо скоординировать с банком донорских органов, чтобы можно было восстановить функции изъятых органов, как хотел ваш отец. – Доктор Сент‑Клер поднимает на меня взгляд. – Но прежде чем что‑либо предпринять, вы с сестрой должны вместе принять решение об отключении отца от аппаратов жизнеобеспечения.

Я смотрю, как он идет по коридору, а потом возвращаюсь к палате сестры. У двери я замираю в нерешительности. Кара спит. Мама сидит у ее постели, склонив голову к рукам, как будто молится.

Наверное, так и есть.

Когда я в детстве отводил Кару в школу, а потом садился в машину и уезжал, лишь удостоверившись, что она вошла в двери, и делал это не только потому, что хотел убедиться, что ее не похитил какой‑нибудь извращенец. А потому, что не мог быть тем, кем была она – маленькой девочкой с прыгающими за спиной косичками; с головой, забитой «а что, если» и «может быть», рюкзак которой напоминал розовый черепаший панцирь. Она могла убедить себя в чем угодно: что под шляпками диких грибов живут феи; что мама плачет по ночам потому, что читает навевающий хандру роман; что совершенно не страшно, когда папа забыл о моем дне рождения или не пришел на ее выступление в праздничном концерте, ведь он так занят обучением польских фермеров тому, как с помощью аудиокассет с воем отвадить волков от их земель. Что до меня, то я уже пресытился и разочаровался, скептически относился к тому, что выдуманный мир может затмить реальность. Я присматривал за ней каждое утро, на мгновение примеряя на себя роль Холдена Колфилда – героя Сэлинджера, я хотел удостовериться, чтобы никто не разрушил ее детство, как разрушили мое.

Я знаю, Кара считает, что ее я бросил, но, возможно, я вернулся как раз вовремя. Именно в моих силах дать ей еще ненадолго почувствовать себя ребенком. Убедиться, что ей не при дется винить себя в том решении, которое определит всюоставшуюся жизнь.

«Я не могу этого сделать, – сказала моя сестра. – Я просто хочу, чтобы все закончилось».

Я нужен Каре. Она больше не хочет общаться с врачами, медсестрами, социальными работниками. Она не хочет делать выбор.

Поэтому его сделаю я.

 

Самый лучший день, проведенный с отцом, едва не обернулся бедой.

Это произошло после рождения Кары. Мама начиталась умных книг, пытаясь найти ответ, как не вызвать возмущения у маленького мальчика, который целых семь лет единолично был центром ее внимания, когда младенца принесут домой (однажды я попытался скормить Каре монетку, как будто она была игровым автоматом в пинбол, – но это совершенно другая история). Книги советовали: «Пусть новорожденный подарит брату или сестричке подарок!» Поэтому, когда меня привезли в больницу знакомиться с крошечным розовым комочком, который оказался моей сестричкой, мама похлопала по кровати, чтобы я сел рядом.

Смотри, что для тебя приготовила Кара, – сказала она и протянула мне длинный тонкий подарочный сверток.

Я озадаченно посмотрел на ее живот: как там мог поместиться ребенок, не говоря уже о таком большом подарке? Но потом я обрадовался, что это мне. Развернул подарок и обнаружил удочку. Свою. Личную.

В семь лет я отличался от сверстников‑мальчишек, которые рвали джинсы на коленях и ловили личинок, чтобы высушить их на солнце. Чаще всего меня можно было застать в своей комнате за чтением или рисованием. Для такого мужчины, как мой отец, который вряд ли сам знал, как найти собственное место в традиционной семье, иметь необычного сына – неразрешимая загадка. Он в буквальном смысле слова не понимал, что со мной делать. Несколько раз он пытался пристрастить меня к своему увлечению, но из этого ничего не вышло. Я упал в заросли ядовитого плюща. И так сильно обгорел на солнце, что у меня опухли и не открывались глаза. Дошло уже до того, что если мне приходилось идти с отцом в Редмонд, то я сидел в вагончике и читал, пока он не заканчивал все свои дела.

Я бы с большим удовольствием получил набор художника: акварель и карандаши, выложенные, как радуга.

Я не умею ловить рыбу, – сказал я.

Папа тебя научит! – воскликнула мама.

Я уже не раз слышал подобное. «Папа научит тебя кататься на велосипеде». «Папа пойдет с тобой сегодня купаться». Но всегда возникали какие‑то более важные дела, и они никогда не были связаны со мной.

Люк, почему бы вам с Эдвардом прямо сейчас ее и не испробовать? Мы бы с Карой немного вздремнули.

Отец посмотрел на маму.

Прямо сейчас? – Но не стал спорить с женщиной, которая только что родила ребенка. Он кивнул. – Отличный день для рыбалки, – сказал он, и эти слова заставили меня поверить н то, что между нами завязываются другие отношения. Новые, удивительные. По телевизору постоянно показывают, как отцы рыбачат с сыновьями. Ведут откровенные беседы. Рыбалка могла бы стать тем, что нас объединит с отцом, – просто я пока этого не знал.

Мы поехали в Редмонд.

Давай договоримся: пока я буду кормить волков, ты накопаешь червей, – предложил он.

Я кивнул. Я бы рыл землю до самого Китая в поисках червей, если бы было необходимо. Я был рядом с отцом, мы были только вдвоем, я был готов полюбить рыбалку, чего бы мне это ни стоило. Я представил череду дней, когда мы стоим с отцом, а вокруг плещутся пучеглазые окуни.

Отец отвел меня в сарай позади клетки с гиббонами и нашел ржавую лопату. Потом мы отправились к навозной куче за птичьим вольером, где смотрители ежедневно ставили тачки после того, как почистят клетки. Отец перевернул лопатой грудку жирной земли, похожую на черный кофе.

Десять червей, – велел он. – Правда, руки испачкаешь.

Плевать, – отмахнулся я.

Пока он проведывал волков, я аккуратно выдернул из почвы десяток червей и уложил их в пакет с застежкой, который дал мне отец. Он вернулся со своей удочкой. Потом мы вышли через калитку за клеткой со львами и пошли в лес, раздвигая зеленые пальцы папоротников, чтобы пройти по грязной тропинке. Меня кусали москиты, я задавался вопросом, сколько нам еще идти, но не жаловался. Вместо этого я прислушивался к свисту отца и представлял, как похвастаюсь новой удочкой перед своим лучшим другом Логаном, который жил по соседству и беспрестанно хвалился новой видеоигрой «Еж Сонник‑3», которую получил на день рождения.

Через десять минут мы вышли на шоссе. Отец крепко схватил меня за руку, посмотрел по сторонам, и мы перебежали дорогу. Вода блестела, как иногда блестело мамино обручальное кольцо, отбрасывая солнечные зайчики на потолок. Увидели забор и белый знак с черными буквами.

А что означает «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ»? – интересуюсь я, озвучивая написанное.

Ерунду, – ответил отец. – Земля не может никому принадлежать. Мы все только пользуемся ею.

Он пересадил меня через забор, потом перепрыгнул сам, и мы оказались на берегу водохранилища. В тех местах, где моя удочка блестела, отцовская была покрыта ржавчиной. На леске у меня был привязан красно‑белый поплавок – он походил на крошечный буй. Сперва я опустился на колени, потом сел на землю, потом вновь встал на колени.

Первое правило рыбалки: не шевелиться, – сказал мне отец.

Он показал, как доставать крючок из ушка, куда он был надежно спрятан, а потом полез в кулек за червем.

Спасибо, – пробормотал он себе под нос.

Зa что?

Он взглянул на меня.

Мои друзья‑индейцы говорят, что если одно животное отдпет свою жизнь, чтобы накормить другое, то это животное следует почитать, – объяснил отец и насадил червя на крючок.

Червяк продолжал извиваться. Я подумал, что меня сейчас стошнит.

Отец опустился рядом на колени и обнял меня.

Нажимаешь здесь кнопку, – сказал он, прижимая мой большой палец к катушке «Зебко», – и держишь. Раскачиваешься справа налево. – Мы раскачивались в тандеме, потом он отпустил кнопку, и леска изогнулась над водой серебристой параболой. – Попробуешь?

У меня бы и самого получилось, но мне захотелось еще раз послушать сердцебиение отца – словно дробь барабана между моими лопатками.

Покажи еще раз, – попросил я.

Он показал еще дважды, а потом взял свою удочку.

Пока поплавок ходит вверх‑вниз, не тяни. Поклевка не означает, что рыба заглотила крючок. Когда поплавок уйдет иниз и там останется, только тогда следует подсекать и начинать сматывать катушку.

Я видел, как он поблагодарил очередного червя и насадил его на крючок. Я так крепко сжимал удочку, что пальцы побелели. Подул восточный ветер, и поплавок начал подпрыгивать на волнах. Я испугался, что пропущу поклевку, потому что спишу все на ветер. С другой стороны, я боялся, что слишком рано начну сматывать леску и мой червяк пожертвует жизнью впустую.

И сколько ждать? – поинтересовался я.

Второе правило рыбалки: имей терпение, – ответил отец.

Неожиданно моя леска задергалась, как будто я очнулся ото сна посреди игры по перетягиванию каната. Я чуть не выпустим удочку.

Рыба клюет, рыба клюет! – заорал я, вскакивая на ноги

Отец усмехнулся.

Тяни ее, старина, – сказал он, – медленно и осторожно…

Однако не успел мне помочь, как у него самого клюнуло. Он встал, когда рыба потянула на середину водоема. Кончик его удочки изогнулся, как лоза. Вскоре моя рыба со всплеском вынырнула из воды. Я крутил катушку, пока мог, – рыба уже билась и трепыхалась в нескольких сантиметрах от моей груди

Что мне делать? – закричал я.

Держи, – велел отец, – как только вытащу свою, помогу тебе.

Попался окунь, полосатый, как тигр, с крошечными зазубренными концами плавников. У него были стеклянные дикие глаза, как у фарфоровых кукол, которые раньше собирала мамина бабушка и которые, по ее словам, были слишком старыми, поэтому им только и оставалось, что сидеть на полке. Я дважды попытался схватить окуня, но он выскальзывал у меня из рук.

Но отец велел держать – и я держал, несмотря на то что боялся этих острых колючек на плавниках, несмотря на то что рыба воняла, как резиновые сапоги изнутри, несмотря на то что она била меня хвостом.

Я сжал в кулаке рыбу, которая была сантиметров десять, не больше, но казалась мне огромной. Пальцев не хватало, чтобы обхватить ее полностью. Она продолжала сопротивляться, пытаясь избавиться от торчащего изо рта крючка, который прорвал серебристую кожу ее горла, – от этого вида меня едва не стошнило. Я сжал чуть сильнее, чтобы она точно не вырвалась.

Но, похоже, перестарался.

Глаза окуня выскочили из орбит, а из‑под хвоста вылезли вну‑тренности. Я испугался, бросил удочку и уставился на рыбьи кишки, на дохлого окуня, который продолжал висеть на крючке.

Потом не сдержался и расплакался.

Я плакал из‑за рыбы, из‑за червя – оба погибли впустую. Плакал, потому что все испортил. Плакал, потому что думал: «Папа больше никогда не возьмет меня на рыбалку».

Отец посмотрел на меня, на то, что осталось от окуня.

Что ты наделал! – произнес он, и в этот момент, когда он ни секунду отвлекся, его леска лопнула. Какой бы ни была рыба на его крючке, она сорвалась.

Я убил ее! – рыдал я.

Ты бы все равно ее убил, – возразил отец.

Мне от этого легче не стало. Я заплакал еще сильнее. Отец оглянулся, чувствуя себя неуютно.

Не он, а мама заботилась обо мне, когда я болел, успокаивала. когда снились кошмары. Отец чувствовал себя не в своей тарелке с испуганным ребенком так же, как я чувствовал себя с удочкой.

Не плачь, – сказал он.

Но я, как часто происходит с детьми, уже зашелся в рыданиях. Моя кожа стала горячей, дыхание прерывистым – началась истерика. Из носа текло. Я вспомнил о липких рыбьих кишках и зарыдал еще сильнее.

Ему стоило меня обнять. Сказать, что ничего страшного не произошло, что мы попробуем еще раз.

Вместо этого он бросил:

Ты слышал анекдот о крыше? Нет? Как бы там ни было, она всегда у тебя над головой.

Не знаю, зачем он рассказал мне этот анекдот. Глупый анекдот. Но это было так неожиданно, совсем не этого я в тот момент ждал, что от изумления перестал рыдать, а только икал, глядя на отца через слипшиеся мокрые ресницы.

Почему врачи пишут красными ручками? – быстро и отчаянно продолжал он. – А вдруг придется писать кровью.

Я вытер нос рукавом. Отец снял рубашку и осторожно вытер мне лицо, потом усадил меня к себе на колени.

В бар заходит посетитель с саламандрой на плече, – не останавливался он. – Бармен спрашивает: «Как ее зовут?» А посетитель отвечает: «Крошка. Потому что она помогаем мне зарабатывать на хлеб».

Я не понял ни одного анекдота – слишком мал был. И никогда не считал отца большим юмористом. Но его руки обнимали меня, и на этот раз урок рыбалки был ни при чем.

Это случайно произошло, – начал оправдываться я, и мои глаза вновь наполнились слезами.

Отец полез в карман за ножом, перерезал леску и швырнул останки рыбы в воду.

Знаешь, что говорил отец‑бизон сыну, отправляясь за пропитанием? «Пока, сынок». – Он вытер руки о джинсы. – Третье правило рыбалки: то, что случилось на пруду, здесь и остается.

Я не знаю ни одного анекдота, – признался я.

Дедушка рассказывал анекдоты, когда мне было страшно.

Я не мог представить, что мой отец, который мог бороться с волком, чего‑то боится.

Он помог мне подняться и поднял наши удочки. Остатки оборванной лески пролетели по воздуху, как паутина.

А папа тебе анекдоты рассказывал? – поинтересовался я.

Отец отошел от меня на шаг, но показалось, будто между нами пролегла пропасть.

Своего отца я не знал, – ответил он и отвернулся.

И я понял, что хотя бы в одном мы похожи.

Я сижу в темноте в палате отца. Зеленые огоньки монитора отбрасывают на него отблески. Обхватив подбородок руками, я локтями упираюсь в колени.

Откуда известно, что Иисус любил японскую кухню? – бормочу я.

В ответ молчание.

Потому что он любил мисо[11].

Я тру глаза. Сухие. Без слез.

Ты слышал о параноидальной дислексии? – продолжаю я. – Он всегда боялся, что будет за кем‑то следовать.

Когда‑то глупые шутки отвлекали отца и он переставал бояться. Однако со мной это не сработало.

Раздался негромкий стук в открытую дверь. В палату входит женщина.

Вы Эдвард? – спрашивает она. – Я Коринн Дагостино, координатор из банка донорских органов Новой Англии.

На ней зеленый свитер с вышитыми листьями, каштановые волосы коротко подстрижены неровными прядями. По иронии судьбы она напоминает мне Питера Пэна. Но здесь не страна Нетинебудет, не край вечного детства.

Примите соболезнования по поводу вашего отца.

Я киваю. Я знаю, чего она ждет.

Расскажите немного о нем. Чем он любил заниматься?

Не то чтобы я не ожидал подобного вопроса. Но едва ли я тот, кто может на него ответить.

Он все время проводил на улице, – наконец говорю я. – Он изучал поведение волков, жил в стаях.

Просто удивительно! – восхищается Коринн. – Почему он этим увлекся?

Задавал ли я ему подобный вопрос? Наверное, нет.

Он считал, что на волков клевещут, – ответил я, вспоминая разговоры, которые вел отец с туристами, которые роились в Редмонде в летнее время. – Он хотел рассказать правду.

Коринн приставляет стул ближе.

Похоже, он любил животных. Обычно такие люди хотят помочь и другим людям тоже.

Я провожу ладонями по лицу, неожиданно чувствуя усталость. Надоело ходить вокруг да около.

Послушайте, в его водительском удостоверении указано, что он хотел бы стать донором органов. Именно поэтому я к вам и обратился.

Она кивает, понимая мой намек и прекращая обмен светскими любезностями.

Я беседовала с доктором Сент‑Клером, мы пересмотрели историю болезни вашего отца. Как я понимаю, травмы настолько серьезны, что он никогда не сможет вести прежний образ жизни. Но внутренние органы у него не задеты. Донорский орган после остановки сердца – настоящий подарок для страждущих больных.

Ему будет больно?

Нет, – обещает Коринн. – Он продолжает оставаться пациентом больницы, и его интересы – превыше всего. Вы можете быть рядом, когда его отключат от аппаратов, поддержи вающих жизнедеятельность.

Как это происходит?

Донорство после остановки сердца отличается от изъятия донорских органов после смерти мозга. Мы начнем с проверки вашего решения, согласованного с медиками, об отключении вашего отца и его статуса как официального донора. Потом свяжемся с хирургами‑трансплантологами, чтобы они выбрали время, когда следует отключить больного от аппарата искусственного поддержания жизнедеятельности и произвести изъятие органов. – Она подается вперед, ее руки зажаты между колен, она не отрывает от меня взгляда. – Могут присутствовать члены семьи. Вы будете здесь вместе с нейрохирургом вашего отца, реанимационной бригадой и медсестрами. Ему введут морфий внутривенно. На мониторе будет отслеживаться артериальное давление, и одна из медсестер перекроет вентиль, который помогает ему дышать. Без кислорода его сердце остановится. Как только его признают асистоличным – это означает, что его сердце перестанет биться, у вас будет время попрощаться, а потом мы отвезем его в операционную. Через пять минут после остановки сердца констатируют смерть и бригада врачей‑трансплантологов начнет процедуру изъятия органов. Обычно после остановки сердца извлекают почки и печень, но время от времени изымают сердце и легкие.

Выглядит едва ли не жестоким обсуждать подобное буквально над лежащим без сознания отцом. Я смотрю на его лицо, на все еще свежие швы на виске.

А что потом?

После изъятия органов его перевезут в морг больницы. Свяжутся с любым похоронным бюро, на которое вы укажете, – объясняет Коринн. – Мы сообщим письмом, как распорядились донорскими органами вашего отца. Мы не разглашаем имен, но семьям обычно помогает, когда они узнают, что дар Донора изменил чьи‑то жизни.

Если бы я взглянул в глаза человеку, получившему роговицы моего отца, продолжал бы я чувствовать, что не соответствую его требованиям?

Но вы должны знать кое‑что еще, Эдвард, – добавляет она. – Донорство после остановки сердца – не такая апробированная процедура, как после смерти мозга. В двадцати пяти процентах случаев больные не становятся донорами.

Почему?

Потому что существует вероятность того, что больной во временной промежуток, необходимый для изъятия органов, не станет асистоличным. Случается, что после отключения от аппарата сердце его продолжает неравномерно биться. Это называется «атональное дыхание». И все это время сердце больного бьется. Если это происходит больше часа, процедуру изъятия органов отменяют, потому что органы становятся нежизнеспособными.

И что произойдет с отцом в этом случае?

Он умрет, – откровенно ответила она. – Может пройти часа два‑три. Все это время он будет находиться под контролем. – Коринн замолкает в нерешительности. – Даже если донорство не состоялось, все равно это удивительный подарок. Вы исполняете волю отца – и это ничто не в силах изменить.

Я касаюсь лежащей поверх одеяла руки отца. Она похожа на руку манекена – восковая и прохладная.

Если я исполню его последнюю волю, смоет ли это кармическую грязь? Буду ли я прощен за то, что ненавидел его каждый раз, когда он не садился с нами обедать, прощен за то, что разрушил брак родителей, за то, что испортил жизнь Каре, за то, что сбежал?

Коринн встает.

Уверена, вам нужно время все переосмыслить, все обсудить с сестрой, – говорит она.

Сестра возложила на меня принятие этого решения, потому что сама слишком дорожит отцом.

Мы с сестрой уже все обговорили, – отвечаю я. – Она несовершеннолетняя. Это исключительно мое решение.

Коринн кивает.

Если у вас больше нет вопросов, в таком случае...

Есть, – перебиваю я. – Еще один. – Я смотрю на нее, в темноте различим только силуэт. – Как быстро это можно устроить?

 

Вечером я рассказываю маме о нашей беседе с Карой, говорию о том, что она больше не может жить в кошмаре, и я хочу, что бы ее кошмар закончился. Сообщаю маме, что принял решение: позволить отцу умереть.

Только не говорю когда. Уверен, она считает, что пройдет несколько дней, прежде чем отключат систему поддержания жизнедеятельности, что у нее есть время помочь Каре привыкнуть к этой мысли, но на самом деле ждать бессмысленно. Если я поступаю так, чтобы защитить Кару, то все должно произойти быстро, пока не стало еще больнее. Недостаточно просто принять решение, необходимо довести его до конца, чтобы нечего было пересматривать, чтобы оно не рвало душу на части.

Мама обнимает меня, и я плачу на ее плече. Она тоже всплакнула. Хотя о

Date: 2015-07-17; view: 277; Нарушение авторских прав; Помощь в написании работы --> СЮДА...



mydocx.ru - 2015-2024 year. (0.006 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию