Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как противостоять манипуляциям мужчин? Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






Человек с Марса

Станислав Лем

Человек с Марса

 

 

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=169525

«Человек с Марса»: АСТ, АСТ Москва; Москва; 2010

ISBN 978‑5‑17‑062196‑5, 978‑5‑403‑02627‑7

Аннотация

 

Литературный дебют Станислава Лема.

Повесть, написанная еще в период оккупации Польши, опубликованная в журнале в 1946 году – и не переиздававшаяся вплоть до 1985‑го.

На первый взгляд эта повесть кажется обычным, хотя и талантливо написанным образцом приключенческой НФ – однако именно в ней Станислав Лем еще на заре своей писательской карьеры выразил одну из основных идей своего позднейшего творчества – теорию о принципиальной невозможности эффективного контакта между представителями разных цивилизаций…

 

Станислав Лем

Человек с Марса

 

 

Улица жила. Лязг вагонов надземки, сигналы автомашин, громыхание мчащихся троллейбусов, мощный гул человеческих голосов кипели в темно‑синем воздухе, разрываемом на клочья тьмы снопами огней всех цветов и оттенков. Толпа переливалась как множество змей, плотно заполняя тротуары, поблескивая в светлых квадратах витрин и погружаясь в полумрак домов. Только что омытый асфальт шипел под сотнями автомобильных шин. Одно за одним проносились скользкие на вид черные и серебристые тела длинных машин.

Я шел без цели и мысли, втиснутый в толпу, ставший ее нераздельной частицей, позволяя нести себя, как волна несет пробку.

Улица дышала, ворчала и гудела, меня омывали потоки света и струи тяжелого аромата женских духов, охватывал то резкий дым южных сигарет, то сладковатый, удушающий запах опиумированных сигар. По фасадам домов в головокружительном темпе взбегали неоновые буквы угасающих и разгорающихся вновь реклам, взвивались фонтаны огней, мигали сумасшедшие сполохи ракет и фейерверков, осыпаясь последними искрами на головы толпы.

Я проходил под гигантскими, ярко освещенными порталами, шел мимо темных магазинов, надменных колонн каких‑то незнакомых зданий: погруженный в подвижную, многоязыкую, ни на мгновение не умолкающую массу людей, и все‑таки более одинокий, чем на необитаемом острове. Пальцы машинально перебирали в кармане два пятицентовика, составлявших весь мой капитал.



На пересечении трех больших улиц, каменные жерла которых уходили вдаль сужающимися в перспективе шеями с позвоночником фонарей, я отделился от толпы и остановился на бордюре.

В зависимости от цвета загорающихся огней толпа переползала через проезжую часть, словно выпущенная из какого‑то гигантского шлюза. Гудели, выли, рычали моторы автомобилей; время от времени раздавался душераздирающий визг тормозов. Пробегающий мимо разносчик сунул мне в руку какую‑то ненужную газету. Я купил ее, чтобы только отделаться от него, засунул за манжет и продолжал наблюдать.

Толпа, вообще‑то говоря, всякий раз была иной, одновременно оставаясь той же самой. Улица продолжала пульсировать в двух противоположных направлениях, пропуская через свою асфальтированную горловину человеческие массы попеременно с блестящими железяками автомобилей.

Неожиданно с узкой полосы проезжей части съехала огромная, блестящая тень и с тихим шуршанием покрышек остановилась около меня. Это был гигантский «бьюик». Опустилось правое переднее стекло и изнутри послышалось:

– Что у вас за газета?

Одновременно рука в тяжелой шоферской перчатке указала на белый краешек бумаги, торчащий у меня из‑за рукава.

Тон, каким был задан вопрос, и его содержание показались мне, разумеется, очень странными, но жизнь научила меня ничему не удивляться, особенно в крупных городах. Я ответил, вытащив газету (поскольку и сам не знал ее названия):

– «Нью‑Йорк таймс».

– А какое сегодня число? Какой день? – спросил тот же голос.

Эта дурацкая игра мне наскучила.

– Пятница! – ответил я, чтобы отвязаться.

В тот же момент дверь автомобиля открылась и голос приказал:

– Садитесь.

Я сделал такое движение, словно хотел попятиться.

– Быстро! – было произнесено с такой силой, что я невольно послушался.

Не знаю, как я упал на мягкие подушки, как дверца хлопнула и тут же, словно в гангстерских фильмах, машина рванулась с места. Уличные фонари задрожали, вытянулись в пульсирующую ленту – мы мчались вперед.

Я осмотрелся. В машине было темно. Я сидел один на заднем сиденье. Впереди, на фоне слабо освещенной приборной доски и лобового стекла, маячили два почти одинаковых мужских силуэта – водитель и его спутник. Я принялся раздумывать. Правда, ум мой был немного «тронут» вынужденным двухдневным недоеданием, но работал достаточно исправно. Голод скорее подталкивал к нетривиальным решениям и вызывал некоторое безразличие к внешним событиям. Но сейчас… А собственно, что сейчас происходило? Машина, по‑видимому, выехала на какую‑то не столь забитую улицу, поскольку мотор начал издавать тот характерный высокий тон, который свойствен высокооборотным агрегатам, работающим на полном газу. Неожиданно резкий поворот – тормоза, на которые вдруг сильно нажали, запищали, машина, несколько раз мягко подпрыгнув, въехала в какое‑то углубление и остановилась.



Двери не открылись. Водитель дал сигнал – один короткий, второй длинный. Мигнул яркими фарами, переключил на слабые, а потом вырубил и их. Мы оказались в кромешной тьме.

– Что за комедия, черт побе… – начал я громко, но голос мой прозвучал слишком слабо, уши еще были полны шумом мотора. Впрочем, в тот же момент перед носом машины вспыхнул четырехугольник слабого света. Автомобиль заворчал и двинулся вперед. Неожиданно я почувствовал, как пол опускается. «Ага, – подумал я. – Подземный гараж». И тут мы остановились.

Двери машины открылись. Водитель повернулся ко мне лицом – огромным, широким, с мощными челюстями и кустистыми бровями, лицом одновременно сухим и мясистым. Я вышел. Ноги ступали легко – полы в этой подземной галерее были из заглушающего звуки материала. Потом открылась какая‑то боковая дверь и стал виден темно‑голубой зал, в котором сидели пятеро мужчин. Зал был невелик. Мужчины, сидевшие за маленьким круглым столом, тут же поднялись и молча уставились на меня, как бы ожидая чего‑то.

Самый невысокий, темный блондин, человек среднего возраста, со слегка одутловатым, бледным и блестящим лицом, обратился к моему спутнику‑водителю:

– Это он?

Водитель, казалось, был немного удивлен вопросом, замялся, но ответил:

– Конечно.

Теперь спрашивающий обратился ко мне, подойдя так, что мы оказались лицом к лицу.

– Какой сегодня день?

На этот раз я ответил, уже не отступив от истины: дескать, среда – и это вызвало как бы дрожь, пробежавшую по лицам присутствующих. Какое‑то мгновение я думал, что оказался среди сумасшедших, но даже не успел испугаться, потому что водитель, человек атлетического сложения, быстро шагнул вперед и заговорил:

– Господин Фрэйзер, клянусь, он сказал «пятница». И у него была «Нью‑Йорк таймс». И стоял он на углу Пятой улицы.

– В чем дело? – спросил мужчина с бледным лицом. – Откуда вы взялись?

– Из Чикаго, – ответил я. – Может, теперь моя очередь задавать вопросы? Что значит это сборище? И странная поездка на машине?

– Не напрягайтесь, – прервал он ледяным тоном. – Ваша очередь задавать вопросы еще не настала. Почему вы сказали, что сегодня пятница?

У меня мелькнула мысль, что все‑таки передо мной психи. Надо бы вести себя поуступчивее и мягче. Где‑то я читал об этом.

– Если как следует подумать, – начал я, – то, может, и верно пятница. Особенно если считать по Гринвичу…

– Не городите чепухи, ближе к делу. Письмо и инструменты при вас?

Я молчал.

– Так… – медленно сказал мой собеседник. – Так. Ну, прежде чем… прежде чем… Короче, скажите нам, кто вас подослал? С какой целью вы приехали? И кто вам сказал, что и как следует сделать, чтобы попасть сюда?

Последние слова он чуть ли не прошипел, показав при этом зубы, которые были еще белее или скорее бледнее, чем лицо. Остальные четверо по‑прежнему стояли неподвижно, уставившись на меня не то угрожающе, не то выжидающе.

Понемногу я начал что‑то соображать. Во всяком случае, это не были психи. Нет. Я оказался полным идиотом. И влип в какую‑то паршивую историю.

– Господа, – начал я. Беззаботный тон тут явно был не к месту, однако я продолжал держать марку: – Господа, я – репортер, то есть был репортером «Чикаго уорд». По некоторым причинам два месяца тому назад меня уволили. В поисках работы я приехал в Нью‑Йорк. Я здесь уже несколько недель, но ничего не нашел, а что касается того, как я к вам попал, то уверяю вас, это чистая случайность. Думаю, никому не возбраняется покупать «Нью‑Йорк таймс»?

– И, отвечая на вопрос о дне недели, говорить в среду, что сегодня пятница… Так, да?

Услышав слова, впервые произнесенные высоким худощавым мужчиной в очках, я повернулся к нему и одновременно отметил, что дверь была загорожена. Там стоял водитель машины с массивным, каменным, невыразительным лицом и целиком заполнял собой дверной проем. Я понял, что они мне не верят.

– Господа, – начал я. – Это глупое стечение обстоятельств… Пожалуйста, позвольте мне уйти… Я ведь ничего не знаю и не понимаю. Не знаю даже, где нахожусь.

– Вы, похоже, не ориентируетесь в ситуации, – медленно проговорил мужчина с бледным блестящим лицом. – Вы не можете отсюда уйти.

– Сейчас – нет. А когда?

– Никогда.

Мне сразу как бы полегчало. Теперь все стало ясно. Те четверо медленно, не спеша сели, прикурили сигареты от маленькой масляной лампы, а я глядел. Я глядел с особой жадностью на их движения, на ярко освещенную комнату, на лицо стоящего передо мной человека, выносившего мне приговор. «Наверное, – думал я, – надо что‑то сказать, просить, убеждать, подробно объяснять?» Объяснять? Но стоило заглянуть в его глаза, блекло‑голубые, далекие, как становилось понятно, что любые мои заверения не имеют смысла.

– Ничего не понимаю, – сказал я, выпрямляясь. – Я устал и голоден. Я не знаю, за что должен умирать. И зачем. Но даже людоеды кормят свои жертвы… Простите, я голоден. – Я замолчал, подошел к столу, вынул из коробки сигарету и прикурил от пламени лампы.

И тут я заметил, что мужчины молча переглянулись, потом – поверх меня – глянули на того, который разговаривал со мной, вроде бы их предводителя, и снова застыли. Дверь была забаррикадирована телом, загораживающим доступ к ручке, – оно тянуло фунтов на двести. Я не выспался, был утомлен, голоден. Бороться не имело смысла.

– Дайте ему поесть, – сказал бледнолицый мужчина, – и позаботьтесь о нем. Но как следует!

Водитель молча отворил дверь и подал мне знак.

– Спокойной ночи, господа, – сказал я и последовал за ним.

Дверь хлопнула, я вышел в полумрак коридора.

В тот же момент меня схватили две сильные руки, послышался щелчок, и я почувствовал на запястьях холод наручников.

– Так‑то вы обходитесь с гостями, – бросил я, не поднимая головы.

Шофер и его невидимый в темноте помощник, сковавший меня, были не из болтливых. Один тщательно ощупал мои карманы и, не найдя ничего подозрительного, легонько подтолкнул меня вперед.

Я понял это как приглашение к завтраку. Мы шли во тьме египетской не меньше минуты, и тут мой провожатый остановился так резко, что я чуть было не налетел на неожиданно выросшую передо мной, до того невидимую, стену. Раздался глухой щелчок, и открылась дверь – прямоугольник света.

Новое помещение напоминало банковское хранилище, вернее сказать, такими их представляют любители детективных романов. Огромные стальные двери захлопнулись за спиной у меня и моего провожатого, заблокированные гигантскими когтями задвижек, ушедшими в пазы дверной коробки. Комната ярко освещалась голой лампочкой. Стены были образованы правильными рядами стальных дверок с массивными ручками и многочисленными замочными скважинами. Единственной мебелью были два стоящих на бетонном полу низеньких стульчика, табурет о трех ножках и небольшой столик. Странно – все предметы были из стали. Правда, заметил я это лишь после того, как шофер пододвинул ко мне ногой табурет – тот издал характерный звук.

Я сел, шофер подошел к столику, приподнял крышку и достал из открывшегося таким манером ящика несколько банок консервов и длинную булку. Потом извлек из кармана огромный складной нож, открыл нужное острие, вспорол одну банку, тем же ножом нарезал хлеб и снова принялся шарить по карманам. Наконец он вытащил ключик от моих наручников – именно в тот момент, когда я уже подумал, что он собирается кормить меня сам. Потом сел напротив и принялся наблюдать за моими достаточно однообразными действиями. Созерцание продолжалось до тех пор, пока не опорожнилась банка. Я взглянул на следующую – омары (я очень люблю омаров) – и протянул руку: нож. Шофер немного покривил свою загорелую массивную физиономию, что, видимо, должно было изображать улыбку, отрицательно покачал головой и сам вскрыл банку. «Он меня боится!» – подумал я с удовлетворением, поскольку он весил наверняка раза в два больше меня. Когда и эта банка опустела и была тщательно протерта корочкой хлеба, я спросил:

– Сухой закон?

Шофер снова растянул в улыбке рот, теперь чуть пошире, поднял крышку стола и достал бутылку отличного коньяка. Я думал, он чокнется со мной, но он только вынул пробку и поставил передо мной рюмку для яиц, которой я, однако, пренебрег. Солидная порция коньяка просветлила мне мозговую машинерию: я подумал, что оказался в достаточно интересной ситуации, и уже собрался спросить о возможности хоть как‑то поспать в этом паршивом отеле, когда у меня над головой раздался низкий короткий гудок, повторившийся трижды. Шофер едва заметно вздрогнул, вынул наручники и сказал:

– Пошли.

Я заколебался – он отступил на шаг и дотронулся до подозрительно выпячивающегося кармана брюк.

– Подчиняюсь силе, – сказал я громко, улыбнулся и подал руки. Он тоже улыбнулся, правда, малость кривовато, открыл дверь, и мы погрузились в царящую по другую их сторону темень.

Теперь мы шли явно в другое место, потому что в определенный момент он взял меня за руку и потянул. Это было вполне своевременно, иначе б я растянулся во весь рост на ступенях. Мы поднимались по лестнице. Вскоре я заметил постепенно усиливающийся бледно‑голубой свет, и наконец мы вошли в широкий безоконный коридор, стены которого освещали заглубленные в поверхность матовые лампочки. Коридор кончался дверью размером во всю замыкающую его стену. Когда мы подошли, шофер подтолкнул меня вперед – дверь сама раскрылась и сама за нами, вернее, за мной закрылась.

Я оказался в огромной библиотеке – таким было первое мое впечатление. Стены до потолка закрывали книжные шкафы и полки, забитые книгами. Рядом с полками стояли лесенки, столики с лампами, кресла, в середине – небольшой овальный столик, за которым сидели уже знакомые мне мужчины. Один – тот, который только однажды обратился ко мне, высокий и худощавый, с седыми висками, – сверкнул в мою сторону стеклами очков. Я подошел ближе.

– Мы только что говорили о вас, – сказал этот человек медленно и довольно тихо. Казалось, он очень утомлен. Я слегка поклонился и ждал. – Хотелось бы вам верить… Проверка показала, что скорее всего вы не солгали…

Я удивленно взглянул на него. Какая еще проверка? Неужто завтрак с молчаливым шофером был проверкой? В таком случае мне приходилось признать ее весьма поверхностной. Седой мужчина, казалось, не обратил внимания на мое удивление.

– Вы не по своей воле попали в определенное… весьма сложное положение. – Было видно, что он обдумывает каждое слово. – Одно вам следует знать: таким, каким вы были до этого, вам отсюда выйти невозможно.

У меня мгновенно мелькнула мысль, что я оказался в центре какой‑то идеально организованной гангстерской банды, а может, шайки политических экстремистов или чего‑то в этом роде. Но книги? Книги‑то зачем?

– Вы не выйдете вообще, либо… – Он осекся, глядя на меня внешне спокойно, но я чувствовал напряженность.

– Либо? – спросил я. И, обращаясь к тому, кто уже при мне прикуривал сигарету, добавил: – Простите, можно вас попросить? Понимаете, я не могу пользоваться руками, а с удовольствием бы закурил.

Он медленно (они все делали в замедленном темпе – это было смешно, но одновременно и страшно) сунул мне сигарету в рот и поднес огонь. Другие тут же снова обменялись взглядами.

– Либо вы будете нашим… – докончил мужчина в очках. – И, судя по вашей внешности, кажется мне, случится именно так.

– Внешность бывает обманчива, – сказал я, тоже стараясь говорить медленно, не столько для того, чтобы подладиться под них, сколько, чтобы совладать с действием выпитого после долгого поста коньяка. – Можно ли узнать, в чем дело?

Молчавший до того мужчина с широким бледным лицом поднял голову.

– Этого вы, конечно, знать не можете, – сказал он как бы извиняясь. И добавил громче: – Да и не все ли вам равно? Все очень просто: слушать и молчать.

Должен признаться, беседа повергла меня в весьма странное состояние. Когда мне казалось, что это удивительное общество обрекло меня на исчезновение, то есть смерть, и я понимал, что мое положение безнадежно, я вроде бы даже успокоился, но теперь новый поворот пробудил во мне какие‑то странные силы. Человека в безвыходном положении охватывает апатия, отупение, однако достаточно малейшего проблеска надежды – и силы возрастают в сотни раз, все органы чувств обостряются до крайности, и он обращается в сплошной напряженный мускул, чтобы в бешеном усилии спасти свою жизнь. Так было и со мной. Разговаривая приглушенным голосом, медленно, я одновременно внимательно рассматривал все окружающее меня из‑под полуприкрытых век, изучая детали. Бежать?.. А почему бы и нет? Конечно, это была крайность. Можно схватить массивную пепельницу со стола и запустить в лоб председателю, но это глупо. Гораздо лучше бросить ее в большой освещавший зал светильник. Однако надо было знать, сколько лампочек горят внутри матового шара. Одна или несколько? От этого могло зависеть все. Ну хорошо, но еще оставались двери. Странные двери, отворявшиеся и закрывавшиеся как бы самостоятельно. Я стоял к ним спиной и не знал, была ли у них ручка.

– Вы не должны задавать вопросов, – медленно, с нажимом продолжал мужчина с бледным потным лицом, сминая сигарету в серебряной резной пепельнице.

Сказав это, он стряхнул с манжета невидимую пылинку и неожиданно охватил меня своим холодно‑голубым взглядом.

– Простите… – улыбнулся я, слегка пожав плечами, и глянул краем глаза. У дверей была обыкновенная ручка. – Мне кажется, я все же могу хотя б в общих чертах…

Один из мужчин, который, казалось, вовсе не слушал наш разговор, неожиданно бросил несколько слов на каком‑то непонятном мне языке. Странные горловые звуки. Мой собеседник наклонился над крышкой стола и сказал быстро и тихо:

– Вы согласны?

– На что? – Я любой ценой хотел выиграть время.

– У вас есть выбор: либо вы вступите в нашу… – Он замялся.

«По‑видимому, у них нет практики, – подумал я. – Это никакая не гангстерская банда, там правят другие законы».

– В нашу организацию, – продолжил мой собеседник, – либо вас обезвредят.

– То есть охладят до температуры грунта, так, что ли?

– Нет, – спокойно сказал он. – Мы вас не убьем. Просто проделаем над вами маленькую операцию, после чего вы на всю жизнь останетесь идиотом, психически недоразвитым.

– Так… А что мне придется в вашей «организации» делать?

– Ничего такого, чего бы вы сделать не могли.

– Это противоречит закону?

– Чьему закону?

Я был заинтригован.

– Ну как же… нашему закону, закону Соединенных Штатов Америки.

– Несомненно… иногда, – ответил он. Все как бы по приказу едва заметно улыбнулись. Я бы сказал: на мгновение ожившие маски. Я сделал медленное движение ногой, чтобы, развернувшись назад, схватить пепельницу. Но сумею ли кинуть ее в лампу скованными руками? Я был неплохим гимнастом. В тот же момент мужчина в очках отвернулся от стоящего у столика олеандра в шикарной малахитовой вазе и бросил несколько слов, которых я не расслышал. Дверь раскрылась, и появились шофер с помощником.

– Отведите его… в операционную, – сказал председатель. – И снимите наручники.

Шофер подошел ко мне, скрипнул ключик в замке. В следующий момент я нанес ему удар стальным браслетом левой, еще скованной руки в висок и добавил сильным ударом ноги в живот. Он упал, не издав ни звука. Но когда его грузное тело еще летело на меня, я схватил его за лацканы кожаной куртки и изо всей силы кинул на вскакивающих из‑за стола мужчин. Огромное массивное тело перевернуло стол, несколько кресел свалилось. Я не стал ждать, что будет дальше, а прыгнул к двери. Поразительно, никто еще не выстрелил, а помощник шофера стоял в дверях спокойно, слегка раскинув руки, словно встретил знакомого после долгой разлуки.

Я ударил его левой в подбородок, вернее, я целился в то место, но он парировал удар ребром ладони так, что я почувствовал резкую боль и моя рука беспомощно повисла. Парень знал джиу‑джитсу. Мне не повезло.

В этой сумятице, когда я слышал за спиной приближающиеся шаги, у меня в памяти на мгновение мелькнула фигурка коренастого маленького Иши‑Хасама, который учил меня в Киото японской борьбе. На последнем занятии он показал два интересных приема, которые европейцы не знают. Это удар снизу двумя руками, которые словно ножницы переламывают гортань. Удар, нанесенный со всей силой отчаяния, удался только частично. В тот момент, когда я уже почувствовал его напряженное тело, несколько сильных рук схватили меня сзади. Я бросился на пол, но схватка длилась недолго. Из массы рук и ног я выбрался, но тут меня крепко схватили за одежду и – о диво! – отвели к столику.

Здесь один из задыхающихся после боя мужчин пододвинул мне кресло, а когда я, обалдев и дрожа, повалился в него, второй сунул мне в рот длинную сигарету, третий подал огня, и теперь все сидели вокруг меня словно после краткого перерыва в дружеской беседе.

Шофер быстро убрался вместе с помощником.

– Вы сдали экзамен. Вы уже наш. Все это, конечно, была комедия, – добавил он в ответ на мой изумленный взгляд. – Мы дали вам шанс, и вы им воспользовались.

– Оригинальный способ, – сказал я, массируя себе левое предплечье. – Позвольте узнать, какие шуточки вы еще держите за пазухой. Сколько я ни работал репортером, ничего подобного со мной еще не случалось.

– Охотно верю, – сказал мужчина с бледным лицом. – Разрешите познакомить вас с присутствующими: доктор Томас Кеннеди, – он указал на мужчину в очках, – синьор Джедевани, инженер Финк. Меня зовут Фрэйзер.

Мужчины наклоняли головы и подавали руки. Я не знал, злиться мне или смеяться.

– А мое имя…

– Знаем, знаем прекрасно, господин Макмур, вы ведь из Шотландии, верно?

– Простите, господа, может быть, уже довольно шуточек?

– Мы прекрасно вас понимаем, – сказал Фрэйзер. – Так вот, все сидящие здесь представляют собой организацию, которая, собственно, не ставит перед собой ни чисто научных, ни финансовых, ни даже, – он улыбнулся, – разбойничьих целей. Не думайте, ради Бога, что мы фашисты, – быстро добавил он, видя, как у меня вытягивается физиономия. – Мы также не клуб умирающих от скуки миллио…

– Так перечислять вы можете целый час, – язвительно прервал я. – Вы – не общество защиты от пережаренных шницелей и не клуб присмотра за собственными карманами…

– Дело наше очень трудно понять, а еще труднее в него поверить, – впервые заговорил мужчина в черном костюме с узким, украшенным холеными седоватыми усиками лицом. Председатель назвал его инженером Финком. – Судя по всему, вы им не только заинтересуетесь, но отдадите то, что отдали мы.

– То есть?

– То есть все, – сказал он, вставая. Остальные тоже поднялись, а Фрэйзер повернулся ко мне. – Извольте пройти со мной. Я должен как следует ознакомить вас…

Я поклонился и пошел следом за ним по заглушающему все звуки толстому ковру.

Мы подошли к дверям, которые раскрылись сами, когда мы были в двух шагах от них. Я обратил внимание на то, что мы были одни, остальные «заговорщики», как я мысленно их называл, остались в библиотеке. Коридор вывел нас к незнакомой лестнице, ступени которой, казалось, вырублены в монолитном блоке бетона. В стенах всюду спокойно горели приглушенным светом квадратные, заглубленные в стены лампы. На третьем этаже коридор был таким же, как внизу. Мой провожатый вел меня к выходившим на площадку дверям и, отворив их, вошел первым.

Маленькая комната оказалась забитой физическими приборами и книгами, на стенах висели географические карты каких‑то, как мне казалось, пустынных районов, на полу стояли различной величины глобусы. Мебель составляли огромный письменный стол, несколько кресел и стоящие вдоль стен столы с какими‑то очень сложными аппаратами, начиненными огромным количеством катодных ламп.

Сколько я успел заметить, когда по приглашению хозяина сел и взглянул на него, он был крайне сосредоточен и серьезен.

– Господин Макмур, убедительно прошу постараться понять меня как следует и, насколько это возможно, поверить в то, что я скажу. Впоследствии я постараюсь развеять ваши сомнения с помощью наглядных доказательств. – Он проделал широкий жест и спросил, поднимая со стола какую‑то газету: – Вы не припомните, какое явление наблюдалось на небе нашего полушария три месяца назад?

Я напряг память.

– Сдается мне, появилась какая‑то крупная комета или метеорит, точно не помню, – сказал я. – В то время нас занимала капитуляция Германии. Астрономия и метеорология были задвинуты в угол.

– Именно так оно и было. – Казалось, мой собеседник ответом удовлетворен. – Вам следует знать, что я по профессии физик. Даже астрофизик, – после недолгого молчания добавил он, как бы раздумывая. – Упомянутый вами метеорит упал на границе Северной и Южной Дакоты, вызвав пожар, уничтоживший леса на площади три с лишним тысячи гектаров. Я в то время как раз находился поблизости и решил с коллегами из обсерватории в Маунт‑Уилсон обследовать место падения метеорита. Это было нечто вроде большого рва, а космическое тело, казалось, не очень‑то подчинялось законам небесной механики: оно столкнулось с земной поверхностью под очень острым углом, почти по касательной. Примерно два километра оно мчалось сквозь лес, местами прорывая борозду глубиной до двенадцати метров, зажигая и валя воздушной волной деревья, и наконец зарылось в холм, вершину которого смело на глубину нескольких десятков метров. Высокая температура и горящий лес затрудняли доступ к тому месту, в котором находился загадочный метеорит. Самое странное, что вблизи мы не обнаружили ни осколков метеоритного железа, ни вообще чего‑либо, что могло бы объяснить строение этого предмета. С помощью доставленных машин и нанятых рабочих нам удалось, предварительно охладив, выкопать это тело. О сложностях, связанных с его извлечением, я подробнее расскажу в свое время. Сейчас болид находится здесь, вы сможете его увидеть даже завтра. Это, собственно говоря, не болид… – Он замялся.

– Может быть, ракетный снаряд из Европы? – спросил я. – Немцы пытались их запускать, но, насколько мне известно, только в сторону Англии.

– Да, это реактивный снаряд, – сказал Фрэйзер, – вы очень догадливы, только он не из Европы.

– Из Японии?

– И не из Японии… – Он указал на огромные карты полушарий, висящие на стене. Я взглянул внимательнее. Какие‑то странные обширные желтые поверхности, крутые, темные, как бы лесистые, массивы, белые шапки снегов на полюсах… Я вдруг увидел мелкую, узловатую сеть каналов…

– Марс, – почти крикнул я.

– Да, это снаряд с Марса, – медленно сказал Фрэйзер и положил передо мной предмет, который очень осторожно вынул из шкафа. – А это – первая весть с другой планеты.

На красной доске стола лежал отсвечивающий голубым валик из какого‑то металла. Я взял его в руку – рука повисла.

– Свинец? – спросил я.

Фрэйзер улыбнулся.

– Нет, не свинец. Это очень редкий на Земле металл, палладий.

Я принялся медленно отвинчивать крышку – матово блеснула резьба. Я заглянул внутрь – это был пустотелый цилиндр, заполненный каким‑то порошком.

– И что же это такое?

Фрэйзер высыпал порошок на кусочек белой бумаги, положил бумажку на стеклянную пластину, подвешенную на двух штативах, и поднес снизу металлический цилиндрик. Провел им в одну, другую сторону. Мне кажется, я вскрикнул. На бумаге частички порошка наподобие железных опилок сложились в рисунок: треугольник с построенными по его сторонам квадратами. Теорема Пифагора. Внизу виднелись три маленьких значка, немного напоминающих ноты. Фрэйзер старательно всыпал порошок в цилиндр, закрыл его и спрятал в шкаф. Затем взглянул на меня, словно хотел проверить, какое впечатление произвела на меня эта странная демонстрация, и продолжал:

– Господин Макмур, снаряд принес с другой планеты не только вести, но и нечто осязаемое.

– Люди с Марса?

– Если б люди… В снаряде находился очень сложный механизм. Как бы вам сказать? Для этого вообще нет слов… Что‑то вроде механического робота. Вы его увидите. Мы считали, что это некое подобие робота‑пилота, управлявшего ракетой… Пойдемте, вы должны увидеть это своими глазами. Я сам всякий раз, когда гляжу на него, начинаю сомневаться, в своем ли я уме.

Мы вышли в коридор. В голове гудело. Помню, мы вошли в кабину лифта, шахта которого располагалась в середине блока, оплетенного лестницами. Кабина дрогнула, и пол провалился под нами. Опускались мы недолго. Внизу был такой же коридор – длинный, только более темный, потому что каждая вторая лампа на стене не горела.

Скрипнули засовы. Мощные, на манер металлического шлюза, двери медленно раздвинулись. Я вошел.

В воздухе чувствовался тяжелый неприятный запах. Я услышал ритмичное слабое постукивание – так работает насос – и как бы почмокивание масла в вентилях. Загорелся свет. У комнаты были стальные стены и низкий потолок. В центре располагались два мощных деревянных столба, а между ними, как бы на козлах, покоилась какая‑то бесформенная махина, поблескивающая черным и голубым. Она походила на гигантскую сахарную голову, снабженную свисающими до пола спиральными металлическими змеями. Основание щетинилось винтами и скобами.

В разных местах виднелись более светлые перегородки, как бы из стекловидной массы, а на самой макушке конуса располагалось что‑то вроде металлической шляпки или очень большой гайки.

– Это и есть «человек с Марса», – очень тихо сказал Фрэйзер. Творение лежало неподвижно, только изнутри исходило ритмичное тиканье.

– А… он… оно… живое?

– Мы еще не знаем, как оно действует, – сказал Фрэйзер. – Видите, – он подошел и медленно повернул шляпку сначала в одну, потом в другую сторону, – здесь камера. Только, ради Бога, не прикасайтесь, – испуганно добавил он, когда я наклонился слишком низко.

Я увидел небольшую, не больше апельсина, металлическую грушу, из одного полюса которой торчало множество проволочек.

– Вот здесь оконце…

Действительно, на противоположной стороне этой стальной – или палладиевой? – груши было оконце, заполненное прозрачной массой. Я заглянул туда. Различил очень слабую, медленную, но ритмичную пульсацию. В моменты усиления становились видимы ленточки светящегося желатина или рыбьей слизи. В минуты затемнения появлялись единичные бледно светящиеся точки, которые при разгорании сливались в единую светлую вспышку.

– Что это? – невольно перешел я на шепот.

– Он, похоже, еще не пришел в себя, а может, в нем что‑то повредилось при посадке, – сказал Фрэйзер, возвращая шляпку на свое место.

Он быстро вывел меня в коридор, повернул штурвал, толстые стальные плиты дверей замкнулись. Он оглянулся как бы с облегчением – куда девался уравновешенный мужчина из верхнего зала? – и сказал:

– То, что вы видели, собственно, единственное живое в нем.

– В ком?

– Ну, в этом госте‑марсианине. Нечто вроде плазмы, мы еще не знаем толком, что именно.

Он пошел быстрее. Я глядел на него сбоку, пока он не поднял головы.

– Я понимаю, что вы думаете, но если б вы видели, что он может сделать, как это видел я, то не знаю, вошли бы вы добровольно еще раз в эту комнату.

И подтолкнул меня в кабину.

Кабина тихо заурчала и рванулась вверх. В голове у меня зашумело, я почувствовал легкое головокружение и схватился за ручку двери. Мы резко остановились. Фрэйзер долго не спускал глаз с моего лица, словно проверяя, какое впечатление произвела на меня необычная демонстрация. Потом открыл двери и вышел первым.

Мы снова были на втором этаже. Направляясь в противоположную библиотеке сторону, дошли до излома коридора. Здесь стены неожиданно оборвались, с правой стороны возникли высокие стеклянные плиты, заглубленные в бетонные ровики, ограждающие часть пространства, похожего на обсерваторию. Фрэйзер потянул меня дальше к маленьким белым дверям и постучал.

Изнутри долетел тихий, хрипловатый голос:

– Войдите!

Мы вошли в маленькую комнатку, настолько заваленную и замусоренную бумагами, какими‑то фотографиями, эскизами, лежавшими на огромном столе, подоконниках, стульях и шкафах, что казалось, нет места ни для кого, кроме небольшого человечка, который в ответ на наше приветствие приподнял голову. Это был интересный тип – старичок с румяной физиономией, покрытой серебристой щетиной. Карамелька в сахарной пудре. На этом лице, ежеминутно изменяющем выражение, блестели огромные, оправленные в золото очки, а за ними – глаза, черные, пронзительные, вовсе не веселые, контрастирующие с добродушной внешностью.

– Хи‑хи, так это вы? Что, попали в наши силки, да? – спросил старичок, сдвигая очки на лоб. – Думаю, из вас получится человек. – Он критически осмотрел мою одежду, которая, кроме следов недавней драки в библиотеке, носила явные признаки потрепанности. – У нас вы не пропадете. Да, это серьезное дело. Ах, пожалуйста, садитесь.

Мы присели. Пришлось снять со стульев какие‑то диаграммы, кипы исписанных листов и таблиц. Профессор говорил не переставая.

– Итак… Господин Фрэйзер показал вам нашего, кх, кх, хм, хм, нашего гостя?

Я кивнул.

– Невероятно, а? Ага, знаю, знаю… Что это я хотел сказать? Ах да, вас наверняка удивляют здешняя таинственность и здешние стены, а замки‑то, замки, словно у шайки гангстеров… – Он засмеялся, поднял очки, которые сползли ему на нос, и продолжал совсем другим тоном, ровно и спокойно, подчеркивая слова поднятым пальцем: – Дело выглядит так: этот гость с Марса может принести человечеству огромную пользу, но еще больше несчастий. Потому‑то собралось несколько человек, они дали нужные деньги, средства и знания с тем, чтобы ознакомиться с сущностью пришельца, гонца с другой планеты, найти с ним общий язык, выяснить, знает ли он о нас, и если да, то много ли, в чем его техническое или интеллектуальное превосходство – все это для того, чтобы использовать его на благо людей либо, при необходимости, уничтожить. – Последние слова он произнес не поднимая голоса, спокойно, и именно это особенно усилило впечатление. – Конечно, мы вынуждены опасаться любопытных, в первую очередь прессы, нашей изумительной прессы, – добавил он, хитро подмигнув. Он уже опять был добродушным дядюшкой. – Вы меня хорошо поняли?

– Понял. А теперь позвольте спросить, могу ли я и в какой степени быть всем вам нужен? У меня нет никаких специальных знаний. Я мог бы дать слово и уйти. Признаюсь, то, что вы сказали, невероятно интригующе, и возможность описать случившееся хотя бы после того, как уже отпадет нужда блюсти тайну, соблазняла бы меня невероятно, но я не думаю, что мне следует оставаться у вас только потому, что я случайно попал сюда и должен разделить судьбу марсианского пришельца.

Маленькие светлые точечки плясали в очках профессора.

– Что до вашего ухода отсюда – не знаю, удастся ли это осуществить… – Он несколько раз взмахнул рукой, как бы поглаживая что‑то, и сказал: – Не чувствуйте себя обиженным… Я не сомневаюсь в вашей искренности и слове, слове шотландца, – улыбнулся он, – но, хм, вы ведь сами знаете, что такое репортерская струнка… Впрочем, вы нам пригодитесь. Думаю, и мы вам не меньше. Мы сейчас ожидаем одного… – он замялся, – одного инженера, который должен прибыть из Орегона и привезти от наших друзей некоторые детали. Знаете, у нас коллектив исключительно крупных специалистов, но нам недостает простого человека, с обычным здравым рассудком, – он опять лукаво подмигнул мне, – а такой рассудок – прекрасная штука и может нам очень даже пригодиться… Вы что‑нибудь слышали о конструкции ареантропа?

– По правде говоря, я еще не успел этого переварить. Впрочем, я и видел‑то его всего несколько минут.

– Знаю, знаю. Сидеть там и без того не очень полезно, – тихо заметил профессор, не глядя на меня. – Нам еще неясно, каким образом это воздействует на наш организм. Думается мне, это разновидность излучения, некоторые тела вблизи аппарата светятся. Кроме того, во время извлечения его из снаряда…

Я внимательно смотрел на профессора. Он как бы немного съежился и вздрогнул.

– Впрочем, на сегодня довольно. Вы еще услышите обо всем. – Он поднял голову и резко бросил: – Знайте же, наша игра очень опасна, у этого аппарата, или зверя, или же у зверя, заключенного в аппарате – мы пока что не знаем, – довольно удивительные свойства, и от него можно ожидать чего угодно.

– Почему бы не попытаться разобрать его на части? – вырвалось у меня.

Мужчины поморщились.

– К сожалению, такие попытки были. Нас ведь вначале было шестеро, а теперь вот осталось только пять. Все далеко не так просто.

– Теперь вы уже знаете почти столько же, сколько мы, – тихо сказал Фрэйзер. – Согласны ли вы на наши условия, то есть – полная свобода, равноправное участие в нашей работе и честное слово, что не попытаетесь бежать?

– Что значит – бежать? – сказал я. – Я не смогу отсюда выходить?

Мужчины улыбнулись.

– Конечно, нет, – сказал Фрэйзер. – Надеюсь, вы не думаете…

– В таком случае, я согласен. Но никакого слова не дам, – сказал я. – Слово, дорогие мои, возможно, вы этого не понимаете, было бы для меня непреодолимым препятствием. Другое дело – ваши стены. Я могу остаться, но только на тех же правах и условиях, которые действуют между вами.

Я встал.

Профессор улыбнулся, вынул из кармана пузатые золотые часы.

– Три минуты второго. Думаю, сегодня мы пережили уже достаточно. Желаю спокойной ночи.

И он снова погрузился в свои бумаги. Он уже не видел нас, не замечал, выписывая длинные колонки цифр.

Фрэйзер взял меня за руку – мы вышли в коридор.

Свет ламп как будто немного ослаб. Я почувствовал холод в груди и чудовищную усталость.

 

 

Разбудил меня яркий солнечный свет. Я удивленно потянулся – почувствовал мягкость постели, – подскочил на кровати и осмотрелся.

Большую светлую комнату заливало солнце, и первой моей мыслью было, что я видел какой‑то странный, дурной сон, но уже в следующее мгновение мой взгляд упал на дверь без ручки, и я вспомнил все. Я быстро встал, подошел к окну и выглянул. Подо мной раскинул свои воды большой темный пруд, берега которого тонули в утреннем тумане. Я смотрел на гладкое, слегка морщинящееся черно‑золотое зеркало с высоты по меньшей мере четырех этажей. Осмотрелся. Моя одежда исчезла, на стуле лежал темно‑серый костюм в шотландскую клетку. Я невольно улыбнулся – заботливые мне достались хозяева. Неожиданно я заметил небольшую, покрытую росписью дверцу в стене комнаты. Я открыл ее – засветилась белизной кафеля и никелем небольшая элегантная ванная.

В следующий момент я уже стоял под шумящим горячим душем и наслаждался пеной дорогого ароматного мыла, без которого мне довелось так долго обходиться. Я уже кончал одеваться, когда в дверь тихо постучали и в комнату вошел Фрэйзер.

– Ого! Ранняя пташка, это хорошо.

Он выглядел отдохнувшим, улыбался и, казалось, был полностью уверен во мне. Взял меня под локоть и потянул за собой.

– Прошу к завтраку. – Потом пояснил: – Мы всегда едим вместе. Вы услышите много интересного. Приехал инженер Линдсей из Орегона.

Мы спустились на один этаж. Зал, в который я вошел, можно было увидеть в любом старом английском замке. Огромный камин, длинный узкий стол, окруженный высокими креслами с резными спинками красного дерева, серебро и фарфор, гербы на стенах – воистину люди, к которым я попал, умели устроить себе жизнь даже в самых удивительных условиях.

За столом уже сидели знакомые мужчины и один новый – широкоплечий и коренастый, с крепкой костлявой физиономией, загоревший до бронзы. Он назвался инженером Линдсеем. Когда я занял место, вошел уже знакомый мне помощник шофера и начал разливать чай и кофе. Я глянул на него сбоку – интересно, как он чувствует себя после нашей вчерашней стычки.

Походило на то, что чувствует он себя прекрасно, только кадык сильно припух, да и взгляд, которым он меня одарил, не показался мне особо дружелюбным. Впрочем, я не мог уделить ему внимания, так как за столом продолжился разговор, прерванный моим появлением.

Профессор, сидевший на конце стола и макавший кусочки хлеба в наклоненную чашечку кофе, обратился ко мне. При этом очки шевелились на его коротковатом носу.

– Господин Макмур, обычно за столом мы обсуждаем случившееся за предыдущий день. Так вот, вчера мы ожидали прибытия господина инженера, который привез необходимые для дальнейших экспериментов материалы, то есть свинцово‑асбестовые костюмы. Дело в том, что машина, areanthropos, излучает некоего рода энергию, пагубно влияющую на наши ткани. Из подвергнутых облучению в течение двух часов морских свинок не выжила ни одна. Вам следует знать, что это воздействие, как мы предполагаем, ослаблено, поскольку состояние аппарата, вероятнее всего, далеко от нормального.

– Собственно, это лишь наши предположения, – проговорил Фрэйзер. – Дело в том, что остатки атмосферы, сохранившиеся в снаряде и скорее всего аналогичные по составу атмосфере Марса, были исключительно богаты двуокисью углерода и другими газами, чуждыми нашему земному воздуху. Поэтому мы думаем, что организм, вернее – органическое вещество, управляющее деятельностью механизма, было отравлено несвойственным ему составом нашей атмосферы.

– А может быть, состояние, в котором сейчас пребывает машина, это ее нормальное состояние? – спросил я. – Ведь неизвестно, как должно вести себя такое создание… Мне кажется, нам не следует заниматься сравнениями, то есть стараться очеловечивать… объект.

Все внимательно посмотрели на меня.

– Простите, возможно, я ляпнул глупость. Это были речи дилетанта.

– Мы ничуть не меньшие дилетанты, – возразил профессор, который уже разделался со второй чашечкой кофе и теперь крутил хлебные шарики, – а ваше мнение вполне справедливо. Увы, реакция машины в тот момент, когда мы открыли снаряд, была аналогичной…

– Можно ли наконец узнать, что, собственно, происходит? – спросил я. – Мне уже пришлось услышать столько недомолвок, что я прямо‑таки сгораю от любопытства.

– Вы правы, – сказал седоватый стройный мужчина, которого называли доктором. – В тот момент, когда мы, воспользовавшись ацетиленовыми резаками, отсекли макушку раскаленной стальной сигары, которую представлял собой снаряд с Марса, в отверстии показался этакий металлический змеевик. Вы его, вероятно, заметили, если смотрели внимательно…

Я кивнул.

– Змеевик, возможно, коснулся одного из наших рабочих, точно установить не удалось, при этом он проделывал резкие, как бы спазматические движения. Потом появился корпус, который вывалился на землю с высоты нескольких метров, и замер. Неподвижность он сохраняет до сих пор, то есть уже больше недели.

– И что же тут странного? – сказал я.

– А то, что рабочий, у которого в руках был резак, умер в тот же день. С признаками апоплексического удара. А вскрытие не показало никаких других изменений, кроме легкого перенасыщения мозга кровью…

– И вы предполагаете…

– Мы, молодой человек, ничего не предполагаем. Помните, что сказал старик Ньютон? Hypotheses non fingo – гипотез не измышляю. Да, да, мы только исследуем, но никаких гипотез не придумываем. Установлено, что близость машины может привести к некоторым печальным последствиям вплоть до потери жизни, и об этом надлежит помнить.

Потом он обратился деловым тоном к Фрэйзеру:

– Коллега, вы подготовили на сегодня все?

– Да. В девять ареантропа переведут с помощью доставленных подъемников в малый монтажный зал, там мы поместим его в контейнер, заполненный смесью газов, рекомендованных доктором, и постараемся, снизив давление до марсианского, восстановить его жизненные функции. Я думаю, это должно получиться, если, конечно, нет никаких повреждений в его механизме.

– А как чувствуют себя свинки, помещенные в камеру со свинцовым экраном?

– Я еще не видел… – смутился Фрэйзер. – Не знаю, ведь мы поместили их туда лишь в пять утра.

Розовое личико профессора налилось кровью.

– Если все мы станем работать, как вы, господин Фрэйзер, то марсианин сбежит от нас через окно и его не поймаешь. Ничего себе! Не видел… не знаю… – бурчал старый холерик, разбрасывая хлебные шарики по всему столу.

Фрэйзер быстро встал и подошел к нише в стене. Я услышал, как звякнула трубка интеркома.

Минуты через полторы Фрэйзер вернулся на свое место, медленно опустился в кресло и посмотрел в глаза профессору. Тот поерзал на стуле, открыл рот и ждал.

– Ну?!

– Все свинки подохли, – глухо сказал Фрэйзер. – Теперь есть две возможности: либо доза безвредна для человека, но убийственна для защищенных свинцовым экраном свинок, либо…

– Либо… Короче, ничего толком не известно, – сказал профессор. – Надо подождать до вечера, если мы хотим встретиться за ужином в полном составе. Усильте экран до максимума. Сколько у нас свинцовых пластин?

– Тридцать шесть по восемь сантиметров толщиной каждая, – сказал широкоплечий инженер.

– Значит, надо дать пятьдесят шесть сантиметров свинца…

– А если это не обычное линейное излучение и свинок необходимо экранировать со всех сторон? – спросил доктор.

– Вы считаете, что на Марсе действуют другие физические законы? – насмешливо бросил Фрэйзер.

– А вы уверены, что постигли уже все без остатка? – поддержал доктора профессор. – Когда я был в ваших летах, мне тоже казалось, что я знаю все… Я думаю, доктор прав. Пожалуйста, сделайте экран в форме цилиндра и дайте фильтры для дыхания. Или нет, лучше закрыть герметично, а внутрь поместить баллон с кислородом. Пожалуйста, сделайте это сейчас же и поместите в камеру с марсианином.

Все медленно вставали из‑за стола. Профессор ухватил Фрэйзера за руку, подвел к окну и принялся что‑то втолковывать, водя пальцем по стеклу.

Доктор подошел ко мне.

– Как вам нравится наш профессор? – спросил он, потирая тонкий длинный нос. – Ворчун, а? Но скажу вам: голова! – И он постучал себя пальцем по лбу. – Знаете, я уговорю Финка показать вам все, что мы вынули из снаряда. Любопытные вещицы. Правда, я уже один раз видел, но, понимаете, профессор все держит под замком.

Доктор кивнул инженеру, седому брюнету со светло‑голубыми глазами и смуглым лицом, и мы вышли в коридор.

– Простите, господа, но, если я верно понимаю, в вашей работе нет ничего противозаконного, так почему такая таинственность? И странные пароли, способы переговариваться… Почему инженер Линдсей не мог просто приехать сюда? Я бы, возможно, не стал участником столь невероятно любопытных исследований, если б…

 




<== предыдущая | следующая ==>
Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен издательством «АСТ» http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=143814 | Лён имеет множество ценных качеств





Date: 2015-07-11; view: 99; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2018 year. (0.133 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию