Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как противостоять манипуляциям мужчин? Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






ГЛАВА 4 2 page



Вот и сейчас расстроенная Татьяна, махнув рукой на нахалку – что с ней связываться, только еще больше настроение испортишь да ребеночку повредишь, – повернула к девичьей избе: хоть там на лавке посидеть, отдохнуть да успокоиться. Но на улице шум и гам мешали думать, мухи щекотали кисти рук и шею, в лицо лезли, оводы налетели – только успевай отмахиваться. Татьяна уже встала, чтобы пойти в горницу – хоть там, вдали от посторонних глаз выплакаться, в себя прийти, но вдруг кто‑то обнял ее сзади за плечи. Она испугалась, дернулась, обернулась… но руки были ласковые и совсем не чужие. Артюша! Сам ее нашел…

– Искала меня, матушка?

У Татьяны сердце зашлось от счастья – впервые приемный сын назвал ее матушкой!

– Артюшенька! – охнула она и обняла отрока. Еле дотянулась – какой же здоровый вымахал. – Да я просто увидеться с вами… Ты, чаю, тоже весь в заботах, как братья?

– Эт как водится. Только дела никуда не убегут, они у нас каждый день, а ты к нам первый раз приехала.

Татьяна опять чуть не разревелась на пустом месте, теперь уже от радости и умиления: много ли матери надо…

– Артюха! Ну скоро ты там?! – Звонкий голос незнакомого отрока, выскочившего из‑за угла, все разрушил. Хоть и понимала она, что негоже Артемия удерживать, отпустить надо, но невольно вцепилась в рукав приемного сына. А он, к ее радости, не торопился, как братья, не оглядывался – отмахнулся от парня, заглядывая Татьяне в лицо.

– Иди, Максим, догоню я… Что случилось, матушка? – заботливо спросил он. – Ты, никак, плакала?

– Да нет, хорошо все… в глаз соринка попала… – слабо улыбнулась Татьяна, сама понимая, как неправдоподобно выглядит ее объяснение, но ничего более подходящего на ум не шло.

– Если ты из‑за вчерашних дур, так и не думай! – покачал головой отрок. – Они твоего мизинца не стоят! Ты, главное, не забывай – у тебя теперь не двое сыновей. Четверо нас. Ужо этим вертихвосткам твои горести отольются, будь покойна… – Артемий недобро прищурился. – Разберемся с ними, дай только срок.



– Бог с тобой, и не думай! – не на шутку испугалась Татьяна. – Вам в эти дела лезть не надобно… – Но у самой от такой готовности ее защищать приятно потеплело на сердце. Дождалась! Хоть на старости лет будет, к кому голову преклонить, коли мужу не нужна.

– Урядник Артемий! – Над самым ухом рявкнул теперь уже мужской командный голос. – Ты почему здесь?

Татьяна с неудовольствием узнала Алексея и поежилась. Хорош, конечно, не зря бабы по нему сохнут, Анька вон вовсе голову потеряла на старости лет, зато сама Татьяна его на дух не переносила и побаивалась. Да и он на нее смотрел, словно на пустое место, даже и не уверена была – помнит ли, как звать, и узнает ли в лицо, если где на улице встретит. Как Фрол после того случая… Вот и сейчас принесла его нелегкая! Артюша сразу вскинулся, в струнку вытянулся:

– Виноват, господин старший наставник!

Правду сказать, когда Алексей разглядел, с кем это отрок лясы точит, то смягчился взглядом, кивнул Татьяне, здороваясь, и заметил подчиненному:

– Не задерживайся. Договорите – и чтоб тут же на месте был!

После такой встречи какие уж разговоры! Глянул приемный сын на Татьяну в последний раз и помчался – видно, крут с ними Алексей, она уж испугалась, что и на нее рявкнет, как батюшка Корней – тот бы случая не упустил. Всю радость от Артюшиной душевной ласки ей этот окрик испортил, опять злые мысли одолели.

Так и пошла она потихоньку в горенку – не хотела подступающие слезы всей крепости показывать, лучше уж одной выплакаться. Да только к пущей досаде на самом пороге девичьей избы столкнулась с оживленно переговаривающимися довольными бабами, которые как раз из посада вернулись. Татьяна‑то в глубине души надеялась, что свои ратнинские бабы ее раздражение и досаду на здешние порядки поддержат, посочувствовала им, что ломают привычный уклад, переезжают в эту суету, порадовавшись заодно, что ей‑то самой такое не грозит, а они вон какие довольные – будто в этой постылой крепости им медом намазано. Даже Ульяна, которая всю дорогу охала и переживала, теперь сияет, словно начищенное блюдо.

Старшая сестра мигом заметила, что Татьяна вот‑вот расплачется, загородила ее от остальных, особенно от Верки, которую хлебом не корми – дай прицепиться… хуже овода зудит, разве что не жалит.

– А я ведь и не видела, ладно ли тебя тут устроили, – перебивая говорившую что‑то Ульяну, Вея решительно, совсем как в детстве, взяла младшую сестру за руку и почти потащила внутрь, а та, точно так же, как и много лет назад, послушно пошла за ней.

– Вот, возьми и оботрись. – Вея намочила рушник водой из стоявшего тут же кувшина, протянула Татьяне. – Что случилось‑то?

– Да ничего вроде… Просто… лихо как‑то, все не так, как дома. Зря я сюда поехала, никому до меня дела нет – сыновья и то отговорились, дескать, заняты.

– Ну это маета наша бабья, при беременности дело обычное, поплачь – полегчает, – усмехнулась старшая сестра. – А что заняты, так оно и понятно – завтра в поход уходят, до бабьих ли прихотей им. Ты же вроде жена смысленная, должна такие вещи понимать.



– Да я и понимаю, только все равно лихо. Крепость эта… – Татьяна замялась, но слова уже вырвались сами собой: – Ненавижу! Она у меня детей отнимает, не мои они тут! – Опять подступили слезы, а вместе с ними полились жалобы, и Татьяна, захлебываясь, задыхаясь, комкая слова и перескакивая с одного на другое, наконец‑то выплеснула давно копившуюся боль. Все вспомнилось: и то, что родня ее разорением родной веси попрекает и не чтит как хозяйку дома, и то, что Анна собралась сама, забрала девчонок и уехала в крепость эту проклятущую, век бы про нее не знать, а за холопами и родней теперь ей, Татьяне, присматривать, а тут самая страда, дел невпроворот, а ее чуть что – мутить начинает. А теперь тем более не до того: Настена лежать заставляет, говорит, иначе не доносить ребеночка, а ей от этих слов хоть в петлю лезь. Лавр опять на выселках пропадает, обрюхатил, пару седмиц вокруг вьюном покрутился да и был таков, хоть бы на людях вежество соблюдал, а то вон и сына чуть в грех не ввел, тот с кулаками на него попереть готов – где ж это видано?

Всех помянула, да не по одному разу: и батюшку‑свекра, который младшую сноху на словах готов на руках носить, лишь бы родила здоровенького, а как до дела доходит, так из горницы выгоняет. И Анька, неблагодарная, хоть бы словечко Корнею сказала, заступилась; забыла уже, как Лавр после смерти брата один на две семьи разрывался, а то бы совсем по миру пошли… И снохи со вчерашнего как с цепи сорвались – зудят и зудят: узнай, сколько воевода этому немому уроду отдать хочет, а то наши дети зимой голодать будут… вы нас с насиженного места согнали, сюда приволокли, теперь вам за нас и отвечать, а она‑то тут при чем? Слезы уже иссякли, голос охрип, а Татьяна все говорила и говорила, никак остановиться не могла. В конце концов Вея решительно сунула ей в руку ковш с водой: «Пей!» – А когда та, стуча зубами о край посуды, продолжила свои жалобы, резко оборвала сестру:

– Что ты других виноватишь, на себя оглянись! – Не заметить досаду в голосе Веи было невозможно. – Какой ты в детстве была, такой и осталась, – не зря покойная матушка говорила, что у тебя на голове горох молотить можно – только слезы будешь лить да утираться! И в кого ты такая? Ты чего от Дарены ожидала? Любви и почитания? А что ее сестра младшая – Гостена, подружка твоя закадычная, со своей семьей теперь на выселках в холопках у Луки, ты знаешь? А что другой твоей подружки, Клены, сестра меньшая руки на себя наложить пыталась, когда ее Бурей себе присмотрел, – знаешь? Видела ее? Ты погляди, погляди при случае. Черная ходит, а в глазах смерть стоит. И сама Клена с детьми у Фаддея Чумы в холопках, ну так это еще ничего, по сравнению с Буреем. Вот Анна про то знает…

– Да что вы все мне Анну в глаза тычете! – возмутилась опешившая было Татьяна. – И так муж со свекром что ни день попрекают, теперь ты еще взялась! Ну чем она вам так глянется? Легко ей боярыней быть – у нее моих бед нету!

– Да что ты говоришь? – делано изумилась Вея. – А на что ей твои‑то горести сдались? У нее что, своих не хватает?

– И ты туда же, а еще сестра называется. Да какие там у нее беды‑то? Трое старших уже выросли, младшие подрастают; что в Ратном, что здесь ей все в рот смотрят. Даже мои сыновья про нее с почтением… Да еще и мужа себе такого на старости лет отхватила, совсем стыд потеряла, ровно девка красуется!

– Э‑э, сестренка, никак ты ей завидовать вздумала? И вдовству ее тоже?

– Да что ты такое говоришь, Вея? Как можно? – перекрестилась Татьяна. – Грех это!

– Вот и вспоминай почаще, что она мужа схоронила. Сыновья твои к ней с почтением относятся? Так, знамо, есть за что. Что ты там еще ей в упрек ставишь? Детей пятеро, а у тебя только двое? В том ее вины нету… Что деток своих ты доносить не могла? Так и ей это знакомо…

– А ты‑то откуда знаешь? Давнее же дело…

– Так я, Заглядушка, слушать умею… Бабы у колодца много чего порассказать могут, если слушать с умом.

– Ага, слушай‑слушай, Варвара тебе наговорит, – не хотела уступать сестре Татьяна.

– Я же говорю – с умом слушать надо, с разбором. В Ратном‑то, поди, не одна Варвара у колодца языком чешет, да и у лавки много чего любопытного услышать можно. Так что бросай ты о глупостях всяких… Ишь завидовать Анне вздумала! Ты лучше вспомни, как она вдовой осталась, с пятью детьми на руках, с Мишкой умирающим да свекром‑калекой.

– Так за свекром и я не меньше ее ходила… – пыталась возразить младшая сестра, но Вею уже было не остановить.

– Да, днем. Но лежал‑то он у Анны в избе, ночами к нему она вставала. Да какой «вставала» – металась от двух несмышленышей к больному Мишке, а от него – к свекру безногому. Этому тоже завидовать станешь? Или не помнишь уже? Ты ж болела тогда… в который раз, а она хозяйство волокла, разве не так? И никто от нее слезинки не видел, жалобы единой не слышал.

– Да кто же тебе наговорил‑то такое? Люди‑то правду видят, бабы небось мне сочувствовали, не ей. Она чужая тут осталась, а я‑то со всеми сошлась. И сейчас ее осуждают – совсем стыд потеряла на старости лет…

– Эх ты, простая душа! Сочувствовали, как же! – усмехнулась Вея. – Те, кто тебя у колодца жалел да Анну поносил, из тебя, дурехи, хотели побольше вытянуть да выспросить. Чем еще попрекаешь ее? Алексеем? Тебя вот муж хоть раз пальцем тронул?

– Да Господь с тобой, Вея! О чем ты? Лавр‑то поначалу с меня пылинки сдувал, сама знаешь, – улыбнулась воспоминанию Татьяна.

– Вот‑вот. А теперь деверя своего вспомни. Сколько раз он на жене свой норов вымещал? Сколько раз ты в бане на ней синяки считала? Не оттого ли не всех детей доносила? Она хоть раз тебе жаловалась?

– Да она же сама всегда виновата была – мужу перечила…

– Угу… Ты себя‑то хоть слышишь, а, сестренка? – скептически хмыкнула Вея. – Так‑таки Анна и не соображала, что надо делать, чтобы побоев избежать? То, что муж на ней за что‑то свое отыгрывался, до тебя так и не дошло? А вот она вовремя поняла: в новую семью попала – приспосабливайся, ищи в ней свое место. Любой жене это так же пристало, как и рождение детей. И сделать это можно только через мужа – только если примешь его целиком, таким, какой он есть, его заботами проникнешься, ему поддержкой и опорой станешь. Вот она и старалась, выгораживала его, чтобы о нем никто плохо не подумал. Так прикинь теперь, стоит ли ей Алексея в укор ставить или лучше порадоваться за них обоих.

– Ну‑у, если так на это посмотреть, тогда, наверное… – Татьяна облокотилась на стол, положила подбородок на кулачки, задумалась, уставившись на стену. Вея встала, взяла стоявший на столе ковш, опять налила воды, с жадностью выпила и вернулась на прежнее место, дожидаясь, что же ей ответит сестра. Дождалась.

– И все равно Аньке проще, чем мне. – Татьяна вернулась к прежнему плаксивому тону. – Легко ей все знать – холопки в рот смотрят и про каждый чих докладывают. Если я что велю сделать, так идут, почесываясь, а перед ней разве что хвостами не метут. «Боярыня сказала!» Да я такая же боярыня, как и Анька, даже выше, потому как она вдова, а мой Лавр – наследник. Но с ней свекор сроду так не говорил, как со мной вчера… Потому и Дарена со мной свысока разговаривает, а Аньке в рот глядит! Ее сын куньевских мужей убивал, а виноватят меня‑а‑а! – И она опять залилась слезами.

– А ты не дивись, что даже те, кого в лисовиновский род приняли, тебя во всем винят, и не скули! В том, что ты поставить себя не умеешь и не боярыню они видят, а обычную бабу, только ты и виновата! И в том, что Демьян намедни этих дурех чуть не поубивал, и твоя вина есть. Разве посмели бы они хоть полслова дурного про Анну открыто сказать? Не то что про Анну – про Листю, холопку! Разорвать ее готовы, а если и хулят, то шепотом, в закутке, чтоб никто не услышал! А про тебя вчера посреди двора в полный голос! И ты Листвяну не любишь, а ведь кабы не она, тебе сейчас еще хуже приходилось бы, без Анны‑то… Листвяна тишком‑тишком, тобой же прикрываясь, порядок хоть какой‑то в хозяйстве держит. Она, а не ты! Она‑то свое место, как и подобает жене, нашла – да еще рядом с каким мужем! Сотника сумела понять, приспособиться к нему, стать для него необходимой. Ай, да что там Корнея – она и Лавра понимает лучше тебя – ведь ни разу у них никаких стычек не было.

Ошеломленная таким напором Татьяна порывалась что‑то возразить, но Вея только рукой махнула – дескать, помолчи да послушай, а сама замолкла, постукивая пальцами по столу, как будто слова подбирала да прикидывала, о чем стоит говорить, а что лучше при себе пока оставить:

– Я тебе вот еще что сказать хочу. Ты не забыла, что Листя молодух наших, куньевских, учит из самострелов стрелять?

– Ну учит, а мне‑то что за дело?

– Пока никакого, а зря! – отрезала старшая сестра. – Была бы ты умная, давно бы о том задумалась. Кто им самострелы делает, знаешь?

– Как кто? Лавр, конечно.

– Вот‑вот. Муж твой самострелы делает, стрелять из них Листя учит. А то, что совместный труд объединяет, ты слышала? Ну чего вскинулась? И это прохлопала! Твое счастье, что Лавр Листе никаким боком не нужен, она своего Корнея ни на кого не променяет, и правильно делает. Значит, в этом она тебе не соперница. Только случись что, к кому за советом и помощью, а то и за защитой кинутся? К тебе или к Листвяне?

– Но она же холопка!

– И что? Вспомни, недавно в Ратном бунт был. Кто тогда бабами да девками наравне с Анной командовал? Правильно, Листвяна. И по заслугам. Ты вот указать, кому куда стрелять нужно, сможешь? Команды нужные вовремя отдать умеешь? Да и вообще – КАК командовать надо, задумывалась? Ты же и не подошла к ним ни разу…

– А ты‑то откуда это знаешь?

– Мне муж объяснил, я с ним об этом не единожды говорила. А ты хоть раз со своим такие разговоры вела? Хоть про самострелы вот. Сколько их – знаешь? И какое еще оружие есть? Кто из наших баб из лука стрелять способен – выяснила? То‑то и оно, что нет. А у Листвяны, между прочим, в распоряжении пятнадцать выстрелов из самострелов. Готовая дружина, пусть и бабья. Если ею с умом распорядиться – это сила. В Ратном такую силу оценить умеют и уважать станут. Вот родит Листвяна, станет вольной – она уже готовая боярыня, со своей дружиной. А за тобой только и есть, что прозвание.

– И что же мне теперь делать? Каждый день выстрела ждать? – испугалась Татьяна.

– Тьфу ты! – досадливо пристукнула кулаком по столу Вея. – Ну когда ж ты думать‑то начнешь? У тебя самой есть возможность свою дружину завести: про сыновей – родных и приемных – забыла, что ль? Они все десятники, уже сейчас не хуже, а то и лучше Листвяны сумеют ратной силой распорядиться. Ты не забывай, что боярыней не только жена боярина может быть, но и мать бояричей.

– Да куда мне про самострелы и луки думать? – протяжно вздохнула Татьяна. – Чай, я баба все‑таки, а не воевода…

– Припрет – все сможешь! – отрезала Вея. – За цыплят и курица соколом станет! За дите свое нерожденное небось кого угодно разорвешь, коли потребуется? Так и тут – если хочешь боярыней не по прозванию, а по сути стать – все силы к этому приложи, даром ничего не дается. Ты вот на Анну злишься, а ведь ей ничего с неба на руки не сваливалось – она сама себе такую жизнь устраивает. А ты? Замуж вышла – только имя и сменила, а сама какой была, такой и осталась. Будто репку на другую грядку пересадили.

– Да зачем мне этакая морока? Жила спокойно, так нет – тянут куда‑то… Мне бы только ребеночка родить здоровенького да вырастить его.

– Э‑э нет, сестренка, не получится. Жизнь‑то меняется, так что, хочешь не хочешь, а придется тебе себя менять да боярыней становиться – не для себя, так для детей, иначе эта жизнь мимо тебя пройдет. Да ладно, если просто пройдет, а то ведь затопчут и не заметят. Так что не получится у тебя в сторонке отсидеться, так уж твоя доля повернулась.

– Легко сказать – меняйся… В чем меняться‑то? И как?

– А вот это, родная моя, ты сама для себя должна решить, тут тебе никто не помощник. Я только подсказать могу: прикинь хорошенько, каким ты свое новое место видеть хочешь. Да не забывай, что не сама по себе ты боярыня, а рядом с мужем. Как поймешь, Загляда, так дальше думать можно будет, – добавила Вея, и младшую сестру аж передернуло от ненавистного теперь старого языческого имени: уж очень часто в последнее время ей напоминали, что она – тоже куньевская, тоже Славомировна, да еще не первого разбора. – Ты не кривись, не кривись, я тебе дело советую, – как в детстве, погрозила пальцем Вея, видя, как перекосило Татьяну при этих словах. – Ты что же думаешь – меня радует, что мою младшую сестру всякие вертихвостки полощут? Вчера я им хвосты малость прищемила, но ведь и я теперь тут, в крепости, жить буду, свое место рядом с мужем искать. Он теперь здесь наставником, значит, и я уже жена не охотника, а наставника. Значит, надо и мне себя по‑иному поставить. Как – еще не знаю, но пойму и сделаю, уж будь спокойна.

А ты улучи время да поговори с Анной. Что бы ты мне тут ни наговорила, у нее душа за весь род болит, и коли в Ратном ты не справишься, ей и эту обузу на себя взвалить придется. А она здесь надрывается – тебе и не снилось, сколько она на себе волочит, я‑то поглядела уже, как «легко» ей боярыней быть… Так что в совете она тебе сейчас не откажет, да и потом подсказывать да поправлять будет. Сразу‑то у тебя вряд ли что получится, любому делу учиться надо, а уж боярскому – тем паче.

– Да что ж ты говоришь такое, Вея? Это ж не ткать, не прясть – как тут научишься?

– Не боярыня я, Заглядушка, ошибиться могу. Это тебе у Анны спрашивать надо… или вон у ее сына. Непростой отрок, ох непростой, Стерв мой про него много всего рассказывал… разного. А у него глаз верный, охотничий. Лес – он не только зверей да птиц, он и людей видеть помогает.

– Эк ты заговорила‑то… Да ты‑то откуда знаешь? В лесу, чай, твой муж обретается, а не ты.

– Ага… да только я своего мужа слушать умею, и заботы его понимаю, и принимаю их как свои. Потому и живем мы с ним душа в душу.

– Да что ж ты мне сказки рассказываешь – душа в душу! Стерв‑то твой венчаться не с тобой решил, а с этой…

– Точно, Загляда, как была ты бестолковой, такой и осталась, и с годами ума не прибавилось, – всплеснула руками Вея. – Ну ладно, поп ваш этого не понимает, но ты‑то могла бы сообразить. Или уж сразу у меня спросить, коли так переживала. Ты Неключу не трогай, не мое место она при Стерве заняла, а свое, мое‑то при мне как было, так и осталось, никуда не делось. А венчаться… Ну так когда он ко мне с этой докукой пришел, я сама сказала, что с ней ему венчаться надобно, если уж по христианскому закону с двумя нельзя.

– Как это – сама? Вея, ты в своем уме‑то была?

– В своем, в своем, – усмехнулась та. – Так ведь просто же все: я тебе родня кровная, значит, и мои дети твоим тоже родня, уж их‑то здесь не обидят и не обделят, так?

– Они мне племянники родные, Демушке с Кузей братья и сестра двоюродные, кто ж их тронуть посмеет‑то? – Татьяна даже возмутилась от подобного предположения.

– Вот именно. А дети Неключи? В род‑то их, спасибо, приняли, но кто знает, как еще все повернется? Если я буду жена венчанная, то она при нас будет вовсе никто, и дети ее, значит, тоже никем будут. Ну может, чуть выше холопов. А они мне как свои, да и с Неключей нам делить нечего. И она, даже венчанная, при мне всегда будет только второй женой, а вот невенчанная при тебе… ты думаешь, с чего эти дуры молодые так вскинулись на Лавра‑то? Да с того, что даже они поняли – при тебе не второй женой ему можно стать, а первой! А если с умом, так и единственной! Потому как что ты есть, что нет тебя. И твой сын хоть всех баб, что на твоего мужа косятся, поубивать может, но изменить это только в твоей воле.

– Да что тут сделаешь, коли не любит меня больше Лавр… Бывало, на руках носил, так в глаза глядел… будто душой поделиться хотел, а сейчас… – безнадежно махнула рукой Татьяна. – Я ему всю себя отдала… поначалу слушать его пыталась… даже вид делала, что интересно…

– Говоришь, всю себя отдала? А что у тебя было, кроме глаз ясных да косы длинной? И его слушать лишь пыталась, притворялась только! – отрезала Вея. – Говоришь – любила его… Если даже не пыталась понять, значит, не его ты любила, а своим отражением в его глазах любовалась: как же, девица‑березка с косой русой до пояса, глазки васильковые, что твои родники… А то, что такую любовь не только заслужить, но и сберечь надо, ты не задумывалась? Вышла замуж и успокоилась, решила, что теперь и стараться нечего, навсегда тебе счастье дадено? Да наверняка еще скучать быстро начинала, когда он с тобой о своем разговаривал… Было?

– Так ведь и в самом деле скучно, Вея. Я ведь в кузнечном деле и не понимаю ничего.

– Ты столько лет рядом с кузнецом прожила – ну хоть что‑то должно было в памяти отложиться! Моего Стерва вон тоже странным считают – он же лесом живет. Мне поначалу это все чудным казалось, но я не вид делала, что мне интересно, а душу леса понять старалась, как он ее понимает, чтобы через то и ему самому ближе стать. А ты – железки! Считай, своими руками ты между вами стену возвела, своими руками его оттолкнула, вот он и глядит на сторону. Кого теперь винить будешь?

У Татьяны опять слезы на глаза навернулись, но Вея не замолчала, только ей рушник подала, дескать, утрись, и продолжила:

– Да не реви ты, не реви, я ж не обидеть тебя хочу, а помочь тебе разобраться, хоть что‑то изменить.

– Думаешь, можно еще мою беду поправить? Может, опять мой Лавр ко мне ласковым станет? Вот бы батюшка Корней поговорил с ним, заставил – поди, он отца бы послушался… а то только меня шпыняет…

– Э‑э‑э, ничего‑то ты не поняла, я гляжу! Опять не сама, а кто‑то за тебя сделать все должен? Мужнину любовь свекор своим приказом тебе не вернет, это, Загляда, только от тебя зависит: сможешь сама измениться на самом деле, а не притворно его интересами проникнуться – все еще может сладиться. Но только если с себя начнешь…

– Так я же стараюсь! – вздохнула Татьяна. – Слова ему против ни разу не сказала…

– Слова, говоришь, против не сказала? А он твой голос‑то хоть помнит? Ты для начала хоть дай ему понять, что у него дома жена, а не очередная холопка. Ведь на самом‑то деле жена должна не просто покорной быть, а если надо, то и на своем настоять, но не шумом и криком, а так исхитриться сделать, чтобы муж это «твое» одобрил – он потом сам все поставит так, как ТЕБЕ надо. Ты, конечно, мужам ни в чем не противоречишь, но и их ни на что подвигнуть не можешь. Так, ни рыба ни мясо.

– Ну чего ему еще не хватает? Я уж и так не знаю, чем ему угодить, – в голосе Татьяны опять зазвучали слезы.

– Не понимаешь? А ты подумай – если он у тебя не как все, значит, и тебе, чтобы в ладу с ним жить, тоже не как все стать надобно. Ты вспомни Варвару с Фаддеем. Ведь и ума невеликого, и сплетница, и скандалить мастерица, и он чума чумой. Другая бы с ним не ужилась, и ей кто другой давно бы шею свернул, а они душа в душу живут. Он за нее сам кого хошь пришибет. Вот и думай, как это у нее получается. А если уже поздно окажется, так хоть сыновей не потеряй, их любовь сбереги, пока не поздно. Не от них понимания и помощи требуй – им поддержкой и опорой стань. И против отца Демку не настраивай – из‑за тебя же он на него кидается. Опять только о себе думаешь? Ах, сын – защитник! А ему каково? Против отца, значит – против рода! А кто он без рода будет? Изгой! Что у тебя в семье ладу нет, то твоя вина, а ты эту тягость на сына перекладываешь. Подумай лучше, любовь ли материнская просит, чтобы он за ваши с Лавром раздоры лишал себя будущего? Может, это в тебе привычка прятаться за чужими спинами говорит? И не реви! – опять, как много лет назад, одернула старшая сестра младшую, подала мокрый от слез рушник и привычным движением поправила на ней головной платок.

От этой давно забытой ласки у Татьяны перехватило дыхание, и снова на глаза навернулись слезы. Она досадливо мотнула головой, прогоняя их, придвинулась на лавке поближе к Вее, прижалась к ней и затихла, потихоньку успокаиваясь и выравнивая дыхание. Сестра покосилась на нее, улыбнулась домашней – маминой – улыбкой, обхватила Таню рукой и прижала к себе покрепче.

– Как ребеночек‑то? Не беспокоит?

– Настена говорит, скоро шевелиться начнет, – счастливо улыбнулась беременная женщина.

– Вот и славно. Это самое главное теперь. А все остальное… Ты все‑таки подумай о том, что я тебе сказала, ладно? Сама понимаешь, я тебе зла не желаю, сестер‑то у меня больше нету, одни мы с тобой остались, Заглядушка.

Татьяна потерлась щекой о надежное плечо, умиротворенно вздохнула и пробормотала себе под нос:

– Угу, у меня тоже никого ближе тебя нету, – вздохнула еще раз, потом встрепенулась, отодвинулась от сестры и заглянула ей в глаза. – Только и ты меня бросаешь, в крепость вот уже переехала. На кого мне тогда опереться? Дарена только и осталась…

Вея подобралась, покачала головой и осторожно проговорила:

– А почему ты про нее вспомнила?

– А кто ж еще мне поможет? Не Листвяна же. – Татьяна скептически поджала губы. – А Дарена всегда подсказывает, что и как делать надобно.

– Ага, вчера она тебе тоже подсказала, да? И что хорошего из этого вышло?

– Так ведь она же не знала, что батюшка Корней так… – опять задрожал голос младшей сестры.

– Да при чем тут знала – не знала? Ты пойми, Дарена в любом случае в выигрыше бы осталась.

– Ей‑то какая польза тут может быть?

– Ой не скажи. Она баба умная, вперед далеко загадывает… Осталась бы ты в той горнице, услышала, об чем там речь шла, все потом подробно обсказала ей и впредь была бы благодарна?

– Конечно… А что тут такого‑то?

– А то, что и потом ты бы ее охотно слушала, надо – не надо, всем бы с ней делилась, да по ее слову стала бы поступать. И вышло бы, что боярыня вроде ты, а на самом деле власть ее. А ей та власть необходима, она без нее, как рыба на берегу задыхается.

– Но ведь все равно не получилось ничего.

– Не скажи. Она и тут свою выгоду поимела: вся родня увидела, что свекор с тобой не считается, а Корней еще раз убедился, что толку от тебя как от боярыни мало, значит, у нее теперь еще больше возможностей тебя потеснить, а то и совсем в угол задвинуть.

– Да как же она это сделать‑то сможет? – Татьяна всплеснула руками, недоверчиво глядя на Вею.

– Ну тут много чего можно измыслить… Корней‑то пока не во всем может на Листвяну опереться – холопка все‑таки, а разумная помощница, которая баб держит и с домашними делами управляется, ему нужна, пусть и не в боярском звании. Чем Дарена тебе не замена? Самое простое для этого – свою старшую вдовую дочку, которую она под шумок из мужнина рода забрала, когда с холопством решалось, Лавру поближе подсунуть. Ты что же, думаешь, эти дурищи сами по себе додумались твоего мужа делить? Не‑ет, милая моя, подсказали им, потихоньку подвели к этой мысли так, что никто из них потом на подсказчицу не укажет… Они ведь тоже, как и все прочие бабы, свое место в новой жизни ищут, и тому, кто им помешать попробует, глотку перегрызут и не поморщатся, потому как не о себе пекутся, а о детях своих. Ради этого, сама знаешь, бабы на все пойдут. Если ты в семье боярского места не займешь, да так, чтобы никто и помыслить не посмел тебя оттуда спихнуть, то не боярыней станешь, а опять одной из них, как когда‑то до замужества. Тебе такого хочется?

– Ну что ты такое говоришь? – Татьяна передернула плечами, прогоняя холодок, пробежавший по спине.

– Да то и говорю: одна ты с ними не справишься, подмога тебе потребуется. И помочь тебе там только один человек может – Листвяна. Сумеешь с ней поладить – вместе вы весь выводок к рукам приберете.

– Да ты что?! Она же холопка! О чем мне с ней договариваться? Хозяйка‑то я, а не она!

– А я и не говорю, что ты ей во всем потакать должна. Но и о том, какая за ней сила стоит, не забывай. Ежели с умом подойти, то и ты ее к своей выгоде использовать сможешь. Конечно, не всегда так будет, рано или поздно она непременно захочет свою силу против тебя испробовать. А вот кто тебе всегда подмогой будет, так только Анна. У них между собой свои счеты есть, а вот тебя как родню Анна всегда поддержит. Так что не жаловаться на нее надо, а совета спрашивать и делать, как она скажет. Тем более ваши сыновья в будущем друг другу поддержкой станут. Потому и держись за нее, уж вреда от этого тебе всяко не будет. Вот Дарена нового места себе еще не нашла, а нынешнее ей ой как не по нраву. Ты же, по ее разумению, своему не соответствуешь. Вот и думай, душа моя, стоит ли тебе так уж безоглядно Даренины советы принимать, какими бы разумными они тебе ни казались. Прежде прикинь, а какая ей с того выгода будет.








Date: 2015-09-02; view: 20; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2017 year. (0.039 sec.) - Пожаловаться на публикацию