Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как противостоять манипуляциям мужчин? Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника






ЭТИМОЛОГИЯ, СЛОВОУПОТРЕБЛЕНИЕ И СЛОВОТВОРЧЕСТВО





 

Вопросы, связанные с деэтимологизацией в языке, имеют важное значение не только в чисто теоретическом, но и в практическом плане. Авторы разного рода книг и статей по культуре речи, доказывая, что так говорить можно, а так нельзя, довольно часто в своей аргументации опираются на этимологию. Поскольку уже самые заглавия книг типа «Правильно ли мы говорим?» или «Говорите правильно» обычно не оставляют у читателя никаких сомнений в непогрешимости изложенных в них рекомендаций, эти последние по большей части воспринимаются как «руководство к действию». Между тем авторы такого рода рекомендаций, опираясь на этимологию, во многих случаях не учитывают особенностей развития языка, связанных с деэтимологизацией и катахрезой.

 

Можно ли открыть окно! Писатель Б. П. Тимофеев[99] считает неправильными такие сочетания слов, как закрой дверь или открой окно. Чем же он мотивирует своё столь странное утверждение? Ссылками на этимологию глаголов закрыть и открыть, которые имеют тот же самый корень, что и существительные кров, крыша, крышка. Следовательно, «этимологически» закрыть или открыть можно сундук, шкатулку, кастрюлю, то есть предметы, имеющие крышку. Дверь же или окно, как предметы со створками, не открываются, а отворяются (то есть поворачиваются на петлях, распахивая створки).

Все это было бы верным, если бы в языке не было деэтимологизации и если бы слова не обладали способностью изменять свои значения, расширяя или сужая их при этом. В самом деле, если подходить к употреблению слова с точки зрения его этимологии, то должны ли мы говорить, что Колумб открыл или отворил Америку? Ведь у Америки нет ни крышки, ни створок!

Живое словоупотребление в языке не может быть уложено в прокрустово ложе этимологического анализа. Словоупотребление не должно на каждом шагу ориентироваться на этимологию слов, тем более что многие слова вообще не имеют надёжно установленной этимологии. Иначе нам пришлось бы каждый раз, прежде чем употребить то или иное словосочетание, открывать (или отворять?) этимологический словарь и наводить соответствующие справки.



Автор цитированной книги, требуя, чтобы мы непременно отворяли и затворяли окна и двери, естественно, вынужден был вспомнить известные слова пушкинской Татьяны:

 

Не спится, няня: здесь так душно!

Открой окно да сядь ко мне.

 

Вот что по этому поводу сказано в книге «Правильно ли мы говорим?»:

«Татьяна, по свидетельству самого Пушкина (гл. III, строфа XXVI):

 

...по-русски плохо знала,

Журналов наших не читала

И выражалася с трудом

На языке своём родном...

 

Где уж ей было знать такие тонкости, как различие между словами отвори и открой».

Если признать правильным этот ход рассуждений Б.Н. Тимофеева, то мы должны будем прийти к выводу, что и сам Пушкин не сумел разобраться во всех этик «тонкостях». Ибо он (в авторской речи!) употреблял глагол открыть в том же значении, что и его Татьяна:

 

Едва дыша, встаёт она;

Идёт; рукою торопливой

Открыла дверь...

 

«Бахчисарайский фонтан»

 

Такие выражения, как ломиться в открытую дверь или день открытых дверей, также говорят отнюдь не в пользу изложенных выше более чем странных рекомендаций.

 

Кавалькада машин. Случай со словами открыть и отворить показывает, к каким ошибкам может привести нас стремление употреблять слова в полном соответствии с их этимологией. Между тем подобная тенденция в наши дни получила довольно широкое распространение. Рассмотрим ещё один пример.

В последние десятилетия на страницах газет и журналов всё чаще появляется сочетание слов кавалькада машин. Правомерно ли такое словоупотребление? В одной из статей, помещённых в журнале «Русская речь», говорится о том, что кавалькада машин — словоупотребление ошибочное (1970, № 4, стр. 128). Почему? Опять по этимологическим соображениям. Слово кавалькада ‘группа всадников’ этимологически воcходит к латинскому caballus [кабáллюс], итальянскому cavallo ‘конь, лошадь’.[100]

Всё это верно. Только здесь не учтены возможности деэтимологизации слова. Выше мы уже видели, что итальянский глагол cavalcare подвергся деэтимологизации в итальянском языке, где допускается словоупотребление, не связанное со словом cavallo ‘конь’ (например, cavalcare un asino ‘ехать верхом на осле’). Если даже в итальянском языке, где этимологические связи между словами cavalcare и cavallo лежат на поверхности, возможна деэтимологизация глагола cavalcare, то не станем ли мы «большими роялистами, чем сам король», если запретим метафорическое (переносное) употребление слова кавалькада, ссылаясь на его латинскую (или итальянскую) этимологию?!

Живость и образность нашего языка во многом зависят от его метафоричности. Вдумайтесь в такие сочетания слов, как вереница мыслей, уток; лавина казаков; цепочка фонарей, машин, матросов и т.д., и т.п. Во всех этих примерах словоупотребление противоречит этимологии, причём — в отличие от слов кавалькада машин — в рамках одного и того же языка. Без этих «противоречий» и «нарушений» язык наш давно превратился бы в засушенную мумию. Ни шуток, ни намеков, ни игры слов, ни ярких образов — ибо каждое слово употреблялось бы только в том значении, которое определено его этимологией. На вопрос о том, отчего утка плавает, в таком языке был бы возможен только один ответ: «от берега», а на вопрос: «почему утка плавает?» — лишь ответ: «по воде». А всё остальное — «от лукавого».



 

Что отводит громоотвод? Этимологически противоречивые слова и словосочетания мы употребляем в нашей речи на каждом шагу. Если критерием словоупотребления сделать этимологию слова, то нам придётся весьма существенно «перекроить» наш язык.

Слово атом, как мы видели, этимологически означает ‘неделимый’. Близким его «родственником» является слово анатом ‘специалист по анатомии’, — сравните греческое слово tomē [томé:] ‘рассечение’ и ‘разделение’, а-том ‘неделимый’, ана-том— ‘рассекающий, разрезающий (трупы)’. Исходное значение слова анатом оказалось утраченным, его в русском языке в этом значении заменило слово латинского происхождения: резектор. Таким образом, у слов атом и aнатом налицо явное расхождение между их этимологией и словоупотреблением.

Всем нам хорошо известно, что громоотвод отводит молнию, а не гром. Тем не менее, мы великолепно пользуемся этим словом, нисколько не смущаясь его этимологической несуразностью. Летучая мышь отнюдь не является мышью, а рыба-кит русских народных сказок — совсем не рыба[101]. В русских диалектах можно встретить такие этимологически прозрачные слова, как тринога ‘большая лохань без ножек’ (!) и триножичка ‘сарайчик на четырёх (!!) столбах’. Цветное белье, свободная вакансия (от латинского vaсаrе [вакá:ре] ‘быть свободным, незанятым’), древний Новгород, монументальный памятник (сравните латинск. monumentum [монумéнтум] ‘памятник’) и многие другие сочетания содержат в себе очевидные этимологические «повторы» или «противоречия», которые, однако, нисколько не мешают употреблению этих сочетаний.

Примеры такого рода из разных языков и диалектов можно продолжать без конца. Они свидетельствуют о том, что не этимология является главным судьей при решении вопросов, связанных со словоупотреблением.

 

Где искать критерий? Где же в таком случае искать главный критерий, который позволил бы в каждом отдельном случае установить какую-то норму в употреблении слова?

Здравые суждения на этот счёт (хотя и в несколько ином контексте) высказал ещё две тысячи лет тому назад знаменитый римский поэт Гораций. В своём стихотворном трактате «О поэтическом искусстве» он писал, что норму употребления или неупотребления тех или иных слов устанавливает usus [ý:сус] ‘обычай, обыкновение, узус’ (последний термин употребляется в этом значении в языкознании). Именно узус, согласно Горацию, — высший судия в вопросе о нормах словоупотребления.

История многих слов подтверждает справедливость этой точки зрения. Так, например, слово довлеть, имевшее вначале значение ‘быть довольным’, этимологически связанное с наречием довольно (до + воля), под влиянием близкого по звучанию существительного давление и глагола давить, приобрело новое значение: ‘тяготеть (над кем-либо, чем-либо)’. Авторы разных словарей и некоторые писатели на все лады твердили, что такое словоупотребление ошибочно, что приписывать глаголу довлеть его новое значение нельзя, что это неграмотно с этимологической точки зрения и т.д. Так, в «Толковом словаре русского языка» под редакцией проф. Д.Н. Ушакова в статье довлеть говорится следующее: «С недавних пор стало встречаться неправ(ильное) употр(ебление) этого слова в смысле ‘тяготеть над кем-н(ибудь)’». (Том I, столб. 733.) Прошли годы. Несмотря на запрет словарей, многие наши писатели (Н. Тихонов, К. Федин и др.) продолжали употреблять глагол довлеть в его новом значении. И вот спустя 22 года в I томе четырёхтомного «Словаря русского языка» (М., 1957, стр. 559) этимологически правильное значение глагола довлеть даётся с пометой «устаревшее», а новое «неправильное» его значение приводится без всяких критических замечании.

Другой пример такого же рода — слово абитуриент. Этимологически верное его значение — ‘выпускник; учащийся, сдающий выпускные экзамены’ (от латинского abiturus [абитý:рус] ‘намеревающийся уходить’). В последние годы широко распространилось этимологически ошибочное употребление этого слова в значении ‘поступающий в вуз’, ‘сдающий вступительные экзамены’. В многочисленных статьях и заметках об этом писали противники нового словоупотребления. Но и здесь в конце концов победил не учёный догматизм, а узус. Нельзя не согласиться в связи с этим с предложением Л.И. Скворцова «прекратить бесплодные споры по поводу нового употребления слова абитуриент» («Русская речь», 1971, №4, стр. 82).

 

Есть ли на Луне земля? Изучение вопросов, связанных с деэтимологизацией, имеет важное значение не только для определения норм словоупотребления, но и в процессе создания новых слов и терминов — в процессе словотворчества. В наш век освоения космоса перед языковедами стоит серьёзная задача: выявить закономерности, которые определяют создание новой (в частности, космической) терминологии. А вопросов здесь возникает множество, и подчас совсем неожиданных. Возьмём такой пример.

Писатель А. М. Волков, автор книги «Земля и небо», получил от одного из своих юных читателей письмо с вопросом: «Есть ли на Луне земля?» Ответ писателя на этот вопрос чрезвычайно интересен, поэтому приведём его полностью:

«Теперь открывается наружная дверь, и мы выходим из корабля, спускаемся по выдвижной лесенке, ступаем на лунную почву... Как её назвать? На нашей родной планете мы ходим по земле, берем в руки горсточку земли, бросаем друг в друга землей... А здесь? Смешно говорить: я взял горсточку луны, я запустил в товарища луной. Придётся уж выражаться по старой привычке: я иду по земле, я упал на землю. Но будем помнить, что земля эта — лунная!»

К этому ответу нужно только добавить, что нелепость выражений типа я взял горсточку луны объясняется довольно элементарной (хотя и очень распространённой) логической ошибкой. Всё дело в том, что в русском языке следует различать разные значения слова земля, в частности, земля ‘почва, грунт’, земля ‘суша’ и планета Земля. Во многих языках эти значения передаются разными словами. Например, значения ‘почва, грунт’ и ‘суша’ по-немецки передаются словами Grund [грунд] u Land [ланд], по-английски—ground [грáунд] и land [лэнд], а ‘планета Земля’ в немецком языке будет Erde [эрде], в английском — Earth [э:с]. Следовательно, в этих языках не может возникнуть проблемы, с которой мы столкнулись в ответе А.М. Волкова. В немецком и английском языках возможен лишь вполне законный вопрос о том, есть ли на Луне почва, грунт, ибо, естественно, никто не будет спрашивать, есть ли на Луне... планета Земля.

Читатель А. М. Волкова, видимо, рассуждал примерно так: если на планете Земля поверхностный её слой называется землей, то на планете Луна он должен называться луной. Здесь сказывается магическое действие языка, который в данном случае два разных понятия обозначает одним и тем же словом. Носителю такого языка иногда бывает столь же трудно разобраться в разных значениях одного и того же слова, как, например, дальтонику отличить красный цвет от зелёного.

Чтобы пояснить суть рассмотренной ошибки, сошлёмся на специально доведённую ad absurdum (до нелепости) параллель. Если на железнодорожной станции Зима самое холодное время года называется зимой, то значит ли это, что, например, в Москве это время года должно называться Москвой?

 

Прилунение и лунотрясение. Космическая эра привела к появлению в нашем языке большого количества «космических» слов и терминов. Некоторые из них удачны и, видимо, прочно вошли в состав русского языка. Но излишнее увлечение слово- и терминотворчеством (чем особенно грешат журналисты) привело к созданию ряда явно неудачных слов и к определённому разнобою в «космической» терминологии.

Когда первая советская космическая ракета достигла поверхности Луны, в русском языке появились новые слова прилуниться и прилунение. Конечно, можно было бы сохранить старое, уже знакомое нам слово приземлиться. Но в этом случае, по мнению создателей новых слов, в сочетании приземлиться на Луне появилось бы этимологическое противоречие (типа красные чернила). Чтобы избежать этого противоречия, в русский язык ввели новый глагол: прилуниться.

Новые слова на первых порах, естественно, были встречены с большим энтузиазмом. Но теперь, видимо, наступило время спокойно рассмотреть слова, которые возникли в последние годы.

К сожалению, при создании слов прилуниться и прилунение проявился уже знакомый нам этимологический «дальтонизм», не различающий отдельных значений слова земля. Какое из отмеченных выше значений лежит в основе глагола приземлиться? Конечно же, значение ‘твердая поверхность, грунт’ или ‘суша’, но не ‘планета Земля’. Из чего это видно? Во-первых, из наличия противопоставления приземлиться — приводниться. Приземлиться имеет значение ‘совершить посадку на твёрдой поверхности, на суше’, а не ‘войти в соприкосновение с планетой Земля’. Характерно, что космические корабли не только приземляются, но и приводняются.

Иначе говоря, даже применительно к космическим полётам глагол приземлиться не имеет того значения, отправляясь от которого можно было бы создать ему параллель прилуниться. Если же наш глагол приземлиться (как и немецк. landen [лáнден] или английск. to land [ту лэнд]) означает ‘совершить посадку на земле’ (а не на Земле), то его лунный «двойник» прилуниться оказывается образованным от той самой луны, которую можно брать в горсточку и бросать.

То же самое нужно сказать и о термине лунотрясение. Ведь «трясётся» не планета Земля или Луна, а отдельные участки коры, то есть поверхностного слоя планеты. Поэтому данный термин также трудно признать удачным. Но может быть, не стоит поднимать этого вопроса? Ведь если благополучно здравствует в нашем языке громоотвод, то почему бы не быть в нем и лунотрясению? Думается, однако, что едва ли разумно в наши дни пускать на самотек важное дело создания новых терминов.

 

Прилуниться и примеркуриться. Логические и этимологические ошибки юли неточности, допущенные при создании слов прилуниться и лунотрясеиие, в конце концов не могут решить вопроса о будущем этих слов. Гораздо опаснее другой недостаток рассматриваемых неологизмов (новых слов).

В марте 1966 года очередная советская космическая ракета вошла в соприкосновение с планетой Венера. Следуя той же логике, что и в случае с прилунением, мы должны были бы сказать, что ракета привенерилась, а в дальнейшем можно было бы ожидать появления в русском языке глаголов примарсилась. примеркурилась, приплутонилась и т.п. В одном из юмористических рассказов была описана космическая экспедиция, которая достигла одной из планет созвездия Гончих Псов. Начальник экспедиции послал на Землю радиограмму, сообщая, что корабль благополучно «присобачился» на заданной планете.

Очевидно, что такой путь выработки новых терминов никак нельзя признать удачным. В данном случае необходим какой-то общий термин, обозначающий факт соприкосновения ракеты с планетой, независимо от названия последней. Как будет конкретно решён этот вопрос в русском языке, сейчас сказать трудно. Возможно, что появится новое или будет использовано какое-то старое слово, этимологически не связанное ни с одним из названий планет (слова типа сесть или совершить посадку). Но теоретически исключить нельзя и такой возможности, как использование глагола приземлиться в сочетаниях приземлиться на Луне, на Марсе, на Нептуне и т. д.

Впрочем, уже сейчас выражение мягкая посадка на Луне приходит на смену прилунению, геология Луны встречается чаще, чем лунология или селенология[102].

Было бы проще всего заменить начальное гео- наших «земных» научных терминов начальным луно- или селено-. Но вся беда в том, что, например, вновь образованное слово селенология начинает в русском языке восприниматься не как ‘геология Луны’, а как ‘наука о Луне’. Причина этого – словообразовательно-семантическая модель: антропология ‘наука о человеке’ (греч. anthropos [áнтхро:пос] ‘человек’), ихтиология ‘наука, изучающая рыб’ (отдел зоологии, от греч. ichthys [ихтхюс] ‘рыба’), минералогия ‘наука о минералах’ и т.п. В этом отношении слово геология этимологически «неточно»: оно означает не науку о земле вообще (греч. ge [ге:] ‘земля’), а только о земных недрах.

Вот почему в газетах мы на каждом шагу встречаемся с геологическими процессами на Луне, с геометрической структурой поверхности Луны, с геодезическими измерениями и даже с землеройным устройством на Луне. Деэтимологизация первого компонента сложных слов на гео- позволяет на базе нашей «земной» терминологии выработать такие общие термины, которые кажутся одинаково пригодными на любой планете солнечной (да и не только солнечной) системы. Если же мы будем создавать «частную» терминологию для каждого небесного тела, мы не сможем передать даже такой простой газетной фразы, как, например: «Что может дать науке сравнение геологической истории разных планет?» («Известия», 21.11.1970г.). Ведь на Луне эта история будет селенологической, а на Плутоне – плутологической, на Венере ‑ афродитологической[103].

 

А что об этом думают геологи-селенологи? Г.И. Миськович в журнале «Русская речь» (1971, №5, стр. 71) приводит интересный ответ учёного, занимающегося вопросами геологии Луны и планет. К.Б. Шинкаревой был задан вопрос, почему она в своей речи пользуется (применительно к Луне) словом геологи, а не селенологи. К.Б. Шинкарева ответила: «Это вопрос пока дискуссионный. Ведь наступит время, и нам придётся вплотную заняться Марсом, Меркурием... Как тогда именовать специалистов по этим планетам? Да и стоит ли всякий раз менять нашу «земную» терминологию?» («Правда», 22.09.1970г.).

Следовательно, одним из важнейших средств создания общих терминов в рамках новой космической лексики может явиться деэтимологизация наших более конкретных «земных» слов. Не стоит сейчас задаваться вопросом о том, какие из недавно созданных «космических» слов удержатся в языке, а какие — нет. Наша задача — более строго относиться к созданию новых слов, учитывая при этом не только этимологический фактор, но и роль деэтимологизации в истории языка.

Итак, на примерах словоупотребления и словотворчества мы убедились в практической значимости деэтимологизации, в том, что деэтимологизация была и остаётся одним из важнейших языковых средств в процессе выработки общих понятий и терминов. Именно частичная деэтимологизация слова чернила, несмотря на его очевидную связь с прилагательным чёрный, позволяет нам свободно пользоваться сочетаниями синие, зелёные и т. д. чернила, а не создавать для каждого отдельного случая самостоятельные слова типа «синила», «краснила», «зеленила». И даже в сочетании чёрные чернила никто сейчас не усмотрит тавтологии типа масло масляное.

Все приведённые выше примеры говорят о том, что деэтимологизация — это закономерное явление в истории языка, а не нарушение его норм, не «порча», которая ведёт к созданию этимологических нелепостей. Стремление устранить из языка всё то, что противоречит этимологии слов, может привести не к «очищению», а только к обеднению нашего языка.

Оглавление


 

Глава двадцать первая








Date: 2015-09-02; view: 159; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2018 year. (0.008 sec.) Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав - Пожаловаться на публикацию