Главная Случайная страница


Полезное:

Как сделать разговор полезным и приятным Как сделать объемную звезду своими руками Как сделать то, что делать не хочется? Как сделать погремушку Как сделать неотразимый комплимент Как противостоять манипуляциям мужчин? Как сделать так чтобы женщины сами знакомились с вами Как сделать идею коммерческой Как сделать хорошую растяжку ног? Как сделать наш разум здоровым? Как сделать, чтобы люди обманывали меньше Вопрос 4. Как сделать так, чтобы вас уважали и ценили? Как сделать лучше себе и другим людям Как сделать свидание интересным?

Категории:

АрхитектураАстрономияБиологияГеографияГеологияИнформатикаИскусствоИсторияКулинарияКультураМаркетингМатематикаМедицинаМенеджментОхрана трудаПравоПроизводствоПсихологияРелигияСоциологияСпортТехникаФизикаФилософияХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника







Папина дочка





 

…Когда они встретились, казалось, что высоко в небе гудят струны рвущихся нервов. Лысоватый, в неловко сидящем штатском костюме, рукава рубашки не закрывали густых наколок, мужик лет сорока нервно тискал в кулаке ручку толстого портфеля с нажитым на зоне барахлом. На автобусной остановке, также тиская в руке носовой платок, натянутой стрункой замерла девушка. Минута взглядов тянулась годами, в которых вместились восемь лет без отца и восемь лет без воли, годы одиночества после ушедшей на сторону матери и годы колючей проволоки с лаем овчарок…

И шагнули друг к другу первыми. Оба. Как по команде. И заметили эту одновременность, что всколыхнулась в душе испуганной радостью, и не стали прятать радость, и ее руки обвили шею отца:

– Па‑апка… Папочка… Никуда, никогда больше не уйдешь!

 

X x x

 

Истосковался мужик по хорошей работе: с утра до ночи пилил‑клеил‑стучал, за две недели затрапезную квартиру в игрушку превратил. Приглашения пошли, заказы – через месяц приосанился, словно на зуб настоящей жизни попробовал. А Светка? Светка за месяц из подростка зрелой девкой стала: платье на груди рвется, ноги ровные, взглядом по ним вверх – и округлые, тугие булки крепенького зада в трусиках, словно в темнице…

Ей шестнадцать, ему сорок, и для двоих – словно вся в жизнь впереди. Он эту жизнь с изнанки видел, потому и берег своего Светика, пуще глаза берег. И учил жизни – как умел, как мог, и как сама Светик попросила…

 

X x x

 

…На третий день, когда уж и слезы радости подсохли, и крепкий хмелек от воли в голове прошел, тихим и уютным домашним вечерком дочка обняла его сзади за шею, ткнулась носом в коротко остриженный ерш седоватых волос:

– Па‑ап… Хочешь, я тебе большую‑большую тайну скажу? Только она очень серьезная и ты, пожалуйста, не смейся…

– Если серьезная, то лучше не говори. Лишний язык по жизни – беда.

– Это про тебя тайна.

– Тогда говори.

– Я о тебе мечтала. Много лет. И я знала, что когда ты придешь, будешь меня от всего защищать. Но зато будешь меня воспитывать, ну, как отец. Понял?

– Пока нет, – серьезно ответил он, чувствуя, что и дочка вовсе не детский лепет несет. – Говори в открытую, Светик, между своими напрямки давай.

– Хорошо, буду в открытую. Па‑ап, ты это… В‑общем…

– Ну‑ка, не мямли!

Светик коротко вздохнула, плотнее прижалась к нему и медленно, с расстановкой, произнесла:

– Я хочу, чтобы ты меня порол. Чтобы за все наказывал – строго и сильно. А я у тебя буду послушная и терпеливая…

Пауза показалась ей вечностью. Она даже сжалась в ожидании насмешки или отказа. Но он оказался понятливым папой:

– Может, ты и права. Ладно, дочка – буду тебя наказывать, как положено. А не забоишься порки?

Она молча помотала головой, все теснее прижимаясь к его плечам. Потом еще раз вздохнула:

– Я столько мечтала о твоей руке, о строгости… И загадала себе – если ты меня выпорешь, значит, вернулся навсегда.

– Даже так? – он покачал головой. – Значит, и впрямь по‑серьезному. Ну и я по‑серьезному: от слов своих не отступлю.

Светка еще раз тиснула руками его плечи, потом резко отстранилась, но ладонями удержала его голову, чтобы он пока не поворачивался. Не дрогнувшей рукой отец налил себе полстакана водки, слыша за спиной такие понятные, но уже почти забытые звуки: шорох расстегнутых пуговиц, шелест домашнего халатика, который вдруг появился в поле его зрения, аккуратно перевесившись через спинку соседнего стула. Потом глухой шлепок выложенного на стол, возле его руки, широкого кожаного ремня с двумя рядами окантованных медью дырочек. Сверху халатика лег черный простенький лифчик – и как‑то не к месту подумалось: надо Светику чего поприличнее купить. Как доярка ходит…

Он не оборачивался, ожидая, что еще сделает или скажет дочка. Слегка охрипшим от волнения голосом она спросила:

– У нас в спальне есть скамейка. Мне на нее ложиться?

Отрицательно качнул головой:

– На скамейке, Светик, это если розгами. А под ремень… Давай на кушетку.

Тихо вздохнули старые пружины. Теперь можно было обернуться. Отец взял со стола уложенный дочкой ремень, негромко сказал:

– В другой раз подавать будешь в руки. Или ремень, или розгу, или чего там еще приговорим. Запомнила? – И подошел к кушетке.

Света лежала лицом вниз, вытянушись в струнку и уткнув лицо в скрещенные впереди руки. Очень хороша была фигурка девушки, налитая юной красотой и крепостью. Только одна красота скрывалась: бедра Светы туго обняли синие трусики…

Он сам почувствовал, как предательски дрогнул голос:

– Ты бы еще шубу надела.

Девушка, едва приподняв голову, негромко ответила:

– Я знаю, что секут… голую. Я так легла, потому что… Сними их сам!

Молча наклонился, молча взялся жесткими пальцами за тонкую ткань. Словно сам себе проговорил:

– Такой ерунды моя дочка носить не будет… – и одним движением просто порвал трусики, отбросил в сторону клочья ткани, выпуская на свободу налитые полушария крепкого, уже по‑настоящему женского зада. По‑хозяйски огладил тело от шеи до колен, пришлепнул ладонью по попе…

– Красивая ты выросла, Светик!

Под ладонью дрогнули горячие бедра:

– Я для тебя росла! Не ласкай пока, папка, наказывай! Ну же, бей меня! Бей!

…И он поднял ремень. Коротко жахнула по голому телу тяжелая полоса, так же коротко и сильно дрогнули напряженные ноги. Света приподняла лопатки, напряглась еще сильнее, но негромко и властно прозвучали его слова:

– Не бойся, Светик. Лежи ровно…

– Я не боюсь. Бей сильнее! Бей меня!

Вот теперь, со второго удара, он действительно начал ее бить… Ремень тяжело врубался в тело, печатал широкие полосы, выбивал из груди девушки короткие трудные стоны:

– М‑м… М‑м…

Она круто вскидывала зад, била ногами и все сильней изгибалась в стороны: ремень хлестал с такой силой, что медные колечки на отверстиях ровными линиями рисовались на каждой широкой полосе удара…

После двадцати полновесных тяжелых ремней он хрипло выдохнул:

– Ну как, дочка? Не сладко, когда ремнем по голеньким булочкам?

– От тебя – нормально… – прерывающимся голосом ответила девушка, – только ты всегда будь… строгий…

– Я свое слово держу, Светик. А теперь – на память, чтоб знала, как оно не только по задним булкам. Готова?

– Да…

– А вот так оно будет по спинке! – трижды подряд хлестко и сочно уложил тяжелый ремень на вздрагивающее тело…

– А вот так – по плечикам! – хлещет по лопаткам, оставляя жаркие полосы.

– А вот будет по ляжечкам! – и Светка, мучительно охая, судорожно дергается от ударов по ляжкам…

Закончив «ознакомительную» порку, мужик несильно пришлепнул ладонью по горячим от ремня половинкам:

– Запомнила?

– Запомнила. Больней всего, когда по плечам.

– Это потому, что ремень с медяшками, и бьет этими медяшками по лопаткам. А вот если наказывать розгой, то больней всего по спине будет. Ладно, вперед зарекаться не будем.

 

X x x

 

На третий день после этого Света нашла у себя в спальне аккуратно перевязанный пакет. В нем оказались гарнитуры очень красивого и явно дорогого белья. Неловко смутившись от бурных проявлений девичьего восторга, отец оправдывался:

– В таких задрипанных трусах тогда легла… Не может мой Светик в плохом ходить!

– Можно я прямо сейчас примерю?

– А в чем проблема? Красуйся, для того и куплено!

Еще через пять минут она снова повисла у него на шее, болтая ногами: кружевное белье не просто «сидело» на ладной девичьей фигурке, а делало из нее настоящую кооролеву красоты, и Светка это мгновенно поняла всем своим женским существом. По очереди она примерила все комплекты, то и дело мелькая то в спальню, то в зал переодеваться.

Мужик с нескрываемым удовольствием оглядывал дочку в каждом новом гарнитуре: вот этот, черный, плотно и красиво облегает бедра, вот этот небесно‑голубой чашами подымает налитые груди. А вот этот… Ну, этот просто все напрочь открывает: ниточка на сосках, крошечный лоскуточек на лобке и ниточка на талии. Светка провела ладонями по телу, повернулась кругом, потом еще раз, прошлась по комнате и то ли смущенно, то ли восторженно сказала:

– Па‑ап, я в нем… Хуже, чем совсем голая!

– Ну почему – хуже? Такую красу прятать – грех. Ты только, того… На мелочи ее не разменивай! Краса уйдет, у разбитого корыта и останешься, если по уму не жить!

Света минутку молчала, потом откинула с лица рассыпавшуюся волну волос и серьезно ответила:

– Не разменяю. Ни по мелочам, ни по крупному… Ты только научи меня жить, по всем статьям научи…

– Научу, дочка. Это как бог свят, научу. Однако… однако это трудно, Светик. Чтобы круто жить, надо поначалу в такой грязи изваляться, через такие муки пройти, что ты пока и не зарекайся. Жизнь покажет, что к чему.

– А пусть начнет показывать… вот прямо сейчас! Если через тебя покажет, то вот прямо сейчас, или когда угодно и как угодно! Только чтоб без пустых обещаний и на полном серьезе!

Он передернул плечами, на минуту задумался, потом кивнул головой:

– Будь по‑твоему. Точней, уже по‑нашему. Только не гони лошадей – насчет «прямо сейчас», всякому овощу свой фрукт…

 

2002 г.

 

Ритуал

 

Он был точен, как электронные часы. Даже когда обиженно ревели машины в многочисленных зимних пробках, он умудрялся не опаздывать. И она старалась не подводить его, подстраиваясь под ненарочитую, но такую стабильную пунктуальность мужчины. Никогда не просила задержаться, остаться на вечер или тем более на ночь…

У Него была семья, у нее – все впереди, или как ей казалось – будет все впереди. Двадцать лет не возраст, даже если твои бестолковые подружки уже в 16‑17 лет повыскакивали замуж. Но у нее другая цель, другая жизненная задача и времени не много, ни мало: просто еще все впереди. Надо просто не лениться, надо только работать над собой и, по‑возможности, над окружающим жестоким миром.

Они познакомились… Господи, да кому какое дело до того, как они познакомились? Главное, что они поняли друг друга, и она с радостью и готовностью посвящаемой в новую религию решительно последовала по тому пути, который он стал указывать. Не прошло и нескольких месяцев, как его помощь, советы и подсказки стали приносить такие ощутимые плоды, что ей самой не верилось. И даже закрадывалась в сознание мелкая обидка: ну как я сама не додумалась, как сама прошла мимо таких идей, находок, действий? И училась у него еще решительнее, еще старательнее, ни разу не поставив под сомнение его право решать и делать с ней все, что ему угодно…

И этот ежедневный ритуал, этот час на двоих настолько вошел в ее жизнь, что она с удивлением оглядывалась назад и задавалась вопросом: ну где же ты был раньше?

Он приходил ровно в семь. Неторопливо проворачивался в замке ключ: еще несколько месяцев назад она дала ему личный (Наверное, дома сказал, что от гаража – ключ‑то увесистый!). Но даже если бы он пришел без пяти семь и открыл дверь мгновенно, то не смог бы упрекнуть ее в непослушании или неисполнительности: она уже ждала его, как положено…

Она лежала на зеленом коврике в длинной и узкой прихожей стандартной двухкомнатной квартирки. Лежала на животе, послушно скрестив протянутые вперед руки, ровненько и стройно вытянувшись всей молодой упругой фигуркой. Лежала послушная, ждущая и… конечно же голая. Так повелось с одной из первых встреч, когда в своей неторопливо – вежливой манере пожурил ее:

– Хорошая девушка встречает мужчину голенькой!

Она тут же поняла и виновато опустила голову:

– Я буду не просто хорошей, но и послушной девушкой! И встречать тебя буду лежа!

Так и повелось, хотя со временем в этот ритуал встречи вошли мелкие, иногда отличающиеся друг от друга изменения. Сегодня, оставшись в деловом костюме, он соизволил обратить внимание на девушку. Слегка наклонился, провел пальцами вдоль спины, легонько потрепал по тугим, круглым половинкам, хранящим четкие свидетельства неустанного воспитания. Потом разрешил:

– Ну, вставай. Готовь кофе. Материалы на столе?

– Да, Учитель!

Дождалась, пока он пройдет в комнату и лишь затем гибкой змеей неслышно скользнула на кухню. А он прошел к столу, оглядел аккуратно разложенные материалы, набор карандашей – от зеленого до ярко‑алого. Радовался, пуская в ход зеленый, неспешно брал синий, откровенно хмурился, когда приходилось размашисто черкать красным…

На просмотр уходило десять, редко пятнадцать минут, как раз вовремя, чтобы и она успела вкатить в комнату смешную маленькую этажерочку с кофе и легкой закуской. Никакого вина, вообще никакого спиртного: он приходил не к любовнице, а к ученице. Вот утром в воскресенье… Но это же будет совсем нескоро – сегодня только среда!

Настороженно глянула на него из‑под пушистых ресниц: не сильно ли хмурится? Не то, чтобы очень боялась наказания, куда больше был страх показаться неспособной и неисполнительной. Нет, на его лице не гроза, хотя и не ясное небо.

– Правки я внес, замечания надписал, лишнее убрал, к завтрашнему дню все исправишь.

– Да, мой Учитель!

– Недочетов немного, но работала торопливо и неряшливо. Вот, смотри сюда…

Еще пять‑десять минут на предельно краткий и толковый разбор сделанного, и в конце, над остывающим кофе, короткий вывод:

– На субботу допиши еще пятнадцать, а сегодня чуть повыше нормы – двадцать пять. Замечания понятны?

– Да, мой Учитель!

– Тогда не будем терять времени.

Он аккуратно снял пиджак, галстук, прошел во вторую, меньшую комнатку. Выдвинутая на середину, уже ждала вечернего ритуала самая настоящая, деревянная, из толстых досок собранная, деревенская лавка. Ее гордость – сама нашла во время командировки, сама договорилась с водителем грузовичка, сама с гордостью поставила в спальне…

Он в свое время оценил, не скрывая приятного удивления и похвалил за серьезность намерений. Девушка, которая сама нашла себе такую скамью для порки, показала, что готова учиться по‑настоящему, безо всяких скидок…

Она уже ждала его, опустившись на колени возле лавки. На поднятых кверху ладонях блестел мокрый пук длинных прутьев – розга. Туго стянутые веревочкой у основания, пять прутьев речной лозы матово блестели – ровные, гибкие, строгие помощники Учителя.

– Пожалуйста, за мои ошибки накажите меня розгами!

– Ты согласна со справедливостью наказания?

– Да, Вы все объяснили мне и я понимаю свою вину! Накажите меня!

– Сколько ты заслужила сегодня розог?

– Двадцать пять.

– Неправильно!

Она тут же поняла свою ошибку:

– Я заслужила сорок, но пятнадцать Вы перенесли на субботу!

– Вот теперь правильно. Смотри, больше не ошибайся. И когда будешь считать, тоже не ошибайся. Что было в прошлый раз?

– В прошлый раз я забыла сосчитать семнадцатую розгу.

– И что было потом?

– Вам пришлось все начинать сначала, из‑за моей нерадивости порка заняла больше времени.

– Вот и хорошо, что все помнишь и все понимаешь.

– Накажите меня, пожалуйста.

– Хорошо, ты будешь наказана. Ложись.

Она гибким движением то ли поднялась с колен, то ли сразу «перетекла» на гладкую и широкую поверхность лавки. Вытянула вперед руки, ровненько ноги, голова покорно опущена между рук. Он и не собирался ее привязывать: уже знал, что такое количество розог девушка выдерживает и без веревок.

По‑хозяйски оглядел распростертое на лавке голое тело: на лопатках еще заметны следы с прошлого выходного (ну ты и натворила на прошлой неделе, девочка! Это же безобразие, когда даже розгами мало, и приходится брать плетку!), попа расчерчена хорошо отпечатанными полосками вчерашних розог. Следы хотя и отчетливые, все равно кожа цела, опухоли нет, придется девочке снова дергать попой. Пошлепал ладонью по тугим ягодицам, сделал строгое замечание:

– Бедра опусти к лавке, не надо так откровенно выставлять свою красоту. Не стоит путать наказание и награду за послушание… Ты поняла?

– Да.‑ Она послушно прижалась к лавке. Хорошо, что не видит, как она покраснела… Он прав – ее надо пороть, а не ласкать! Ну пусть же начинает! Я заслужила!

Оказалось, что последние слова она произнесла вслух. Негромко, как бы про себя, но он услышал и согласно кивнул головой:

– Заслужила. Начнем!

Вскинул розгу, задержал в воздухе и хлестко опустил на середину голого зада. По вчерашним следам чиркнули свежие полоски:

– Раз…

Она отсчитала розгу, не поднимая головы. Голос звучал глухо, и в нем еще не было ни слез, ни мучений, даже наоборот, какое‑то облегчение: наконец ее секут, наказывают за ошибки и нерадивость, наконец она сможет собственным телом ответить на заботу о ней, принять боль от розги в расчет за лень и непослушание…

– Два.

– Три.

Прутья секли звонко, размеренно, расписывая круглый зад знаками строгости и послушания. На четвертом ударе половинки дрогнули, к пятому она откровенно сжала их, и произнесла – «Пять!», впервые чуть‑чуть, ну совсем слегка, дрогнувшим голосом. Он проверил концы прутьев – вымочены хорошо, не сломались на девкином заду, но концы все равно начали лохматиться. Однако сечь еще можно, пяток ударов выдержат – только надо зайти с другой стороны…

Что и было сделано – она инстинктивно чувствовала, что человек, которого называла Учителем, не играет в строгость и точность: он действительно такой. Да, он не имел ничего против телесных наказаний, находил в них определенную прелесть и шарм, учил ее беспрекословному подчинению и умению переносить наказание, но главным было все‑таки ее обучение и воспитание, а не просто возможность власти над обнаженным женским телом…

Сейчас ей даже трудно было представить, как всего лишь полгода назад она жутко, чуть ли не до нервного срыва, комплексовала по поводу «обнаженки»: сама мысль о том, что ей когда‑нибудь предстоит раздеться перед мужчиной совсем догола, приводила ее в трепет. Разумом понимала, что это неизбежно, что это рано или поздно произойдет, но гнала от себя эти разумные мысли и позволяла брать верх непонятной, ничем не обоснованной эмоции и страху.

К десятой розге ее голос еще не срывался, но оба чувствовали: наказание перешло в ту стадию, когда боль становится по‑настоящему злой и труднопереносимой, когда любые мысли об «игре» исчезают под звуком секущего прута, сжигаются короткими и резкими, словно молния, стежками гибкой розги…

Пока он менял прутья после десяти ударов, она просто лежала и ждала продолжения: не поднимая головы и не меняя позу. Брызнули мелкие капельки: он стряхивал с прутьев воду. Поежила плечи: словно в первый раз! До сих пор не понимала, как двумя‑тремя словами он взломал этот ее «блок неполноценности» и она, раздеваясь перед ним в первый раз, почему‑то совершенно не боялась! Наверное, потому, что приказ раздеться, сразу и догола, восприняла не как сексуальное домогательство, не как эротическую игру в голую попочку, а как обязательный и даже наверное самостоятельный элемент именно наказания. Элемент неизбежного и такого нужного при порке стыда.

– Стыдно должно быть не от того, что голая, а от плохого поведения…

И вот тогда, в первый раз, она впервые поняла, что она действительно лежит перед мужчиной совершенно голышом, именно в тот момент, когда на нее попали брызги с прутьев. Эффект этого внезапного осознания был таким, что она не сдержалась и громко всхлипнула, а потом, уже после порки, пришлось сбивчиво и старательно объяснять ему, почему едва не заплакала, не получив еще ни одного удара.

– Одиннадцать! Двенадцать! – старательно отсчитывала выданные розги и каким‑то краешком сознания, которое все больше заполнялось мучительной секущей болью, удивлялась: как Он умудряется не злится, не нервничать, не давать воли чувствам и стегать ее так спокойно, размеренно, с одинаковой силой?

Она ведь уже знала, что сейчас он по‑мужски возбужден, с каждым ударом и с каждой судорогой ее тела все сильней напрягается уже знакомый ей, ставший наградой, но редко доступный во всей силе и красе мужской член. Если бы она так возбуждалась, то с розгами в руках натворила бы неизвестно чего: а он умеет сдерживать не только эмоции, но и самую сильную, самую яркую страсть…

– Пятнадцать! Семнадцать!..

…и сдерживать не только у себя – он ни на секунду не ослабляет внимания за ее поведением, за движениями тела, за голосом, который при отсчете ударов все больше похож на громкий жалобный стон. Как‑то, не сегодня, в период особо сладкого возбуждения она ушла в сторону от боли и начала буквально «танцевать» на лавке под его розгами, нагло и бесстыже поднимать зад, словно встречая прутья, но он мгновенно пресек это, сурово отчитав и затем просто‑напросто утроив положенное наказание…

– Двадцать! – она уже не отсчитала, а почти выкрикнула. Он видел, что девушке действительно очень больно, но… Но именно так и должно было быть! Подавил на мгновение возникшую непрошенную и совершенно непозволительную слабость, так же высоко, как и до этого, вскинул руку с пучком прутьев и аккуратно уложил на исхлестанную попу двадцатую первую розгу. Наказанная сначала тягуче замычала, и лишь потом словно выдавила из себя отсчет:

– Двадцать один…

Слова «двадцать пять» она простонала буквально по слогам, причем напряглась настолько сильно, что он едва расслышал окончание слов. Конечно, для порядка можно бы и не засчитать, тем более что и так пошел на явное послабление, не заменив розги после двадцатого удара, но…

Но сегодня был четверг – а это значило, что завтрашней встречи не будет. По очень простой причине, которую уже совершенно не скрывая, ждали оба. В субботу у них было то, что официально называлось «генеральной поркой», а на самом деле становилось для обоих и наградой: для него – за возню с этой девчонкой, для нее – за право быть рядом с Учителем.

«Остаточки» в пятнадцать, как сегодня, или десять, как во вторник, ударов розгами – это мелочь. В субботу она получит не только причитающую ей по закону порку в пятьдесят розог плюс «сдача», но и получит право выбора на оставшееся время и оставшееся наказание. Иногда она могла зайти в своих фантазиях, которые в субботу разрешалось превратить в требование, довольно далеко…

Он ничего не запрещал, но как‑то ловко, умело и аккуратно урезонивал «прыть» своей девушки, чтобы держать все в рамках разумного. Уже сейчас, не вставая с лавки и едва переводя дыхание после двадцать пятого удара, она знала, что скажет ему в субботу и что приготовит для их встречи. И кто знает, догадывается ли об этом он сам. Да, он Учитель, он мужчина, он опытен и властен. Но даже такая юная женщина способна преподносить сюрпризы…

 

X x x

 

Подождем до субботы?

 

2001 г.

 

 

Эх, мода…

 

Кособокая створка ворот в сарае была слегка приоткрыта. Леська усмехнулась сама себе, снова ощутив горячую волну решительного и сладкого стыда, которая скользнула от груди к животу. Помедлила у сараюшки – может, и зря? Ну, может, и не пришел. Может и не понял… или понял? Да ну тебя, дуреха. Заладила показушки…

Епифаныч в темную щель не нырнул по‑хозяйски, а осторожно усатую морду сунул, вон и хвост задергался. Чужого чует! Глупый ты мой котяра, Пашка совсем не чужой! Еще раз вздохнула сама с собой – и в дверь сарайки, словно в прорубь.

Нырнула, и что? Все то же, как всегда, тот же скошенный столбец под второй стрехой, те же запахи сена и дров, те же пылинки танцуют напротив малюсенького окошка. Уж сколько сюда заходила, а вот так, чтобы по доброй воле да и с желанием… Какое тебе тут желание, дурочка с переулочка! Нашла утеху любовную – сейчас тебе лозины утешат любовь, обнимут‑расцелуют, что мало не покажется, все заговоры любовные как есть на голышах да спине распишут.

Оглянулась, словно нехотя. Вот же, зараза, и не поймешь, тут или нет… Чисто охотник в засаде… Ну и пусть. Не пришел, так не пришел. А пришел – так пришел! Взялась за подол, чуть поддернула вверх и тут же, словно чего‑то устыдившись, повернулась спиной к угловатой поленнице. Лишь тогда довершила движение, скользнув по гибкой спине легким ситцем снятого сарафана. Небрежно кинула в сторонку, завела руки за голову, раскрутив мокрый после бани узел волос, мотнула головой, всем телом ощутила неслышный восторженный стон. Его стон: пришел таки! Еще раз махнула волосами, еще раз изогнув тело. Знала, что вот так – как есть самое красивое… что груди колыхнутся, что на фоне дверей она вся как на картинке, золотая на золотом! Бочком шагнула к кособокой перекладине, привычно вскинула руки, прижалась к ней животом, чувствуя знакомый гладкий ствол между грудями.

Обняла руками, чуть‑чуть, словно играя, приподнялась на носочках, прижалась щекой, чуть повернув лицом к дверям, где уже нашагивала, приближаясь, тень…

 

X x x

 

Леськин «транспорт» Пашка заметил издалека. Вывернулся, словно из‑под старого кедра, кивнул капотом на колдобине и снова скрылся на извилистом косогоре. Серебристую крышу над черным корпусом «уазика» Пашка знал хорошо – когда‑то именно его отец разменял эту машину на дальнюю заимку, ставшую Леське без надобности. А крыша – дело точно знакомое: первый самостоятельный эксперимент двух новоявленных спецов – автовладелицы Леськи и автослесаря Пашки. Развели «серебрянку» на олифе и обновили… Смеху было на весь хутор. Говорят, что и в городе в сервисе ржали не меньше, когда перекрашивали.

Бежать, как раньше и встречать, старательно не спешил, хотя шея едва поворачивала голову обратно, к прибиваемым дранкам на крыше, а уши жили сами по себе, ловя то замолчавший мотор, то скрип петель, то торопливо‑радостные причитания бабки Глаши. В очередной раз влупив молотком по пальцу заместо гвоздя, Пашка решил: солидная пауза выдержана достаточно, и он как серьезный мужик может уже спуститься с крыши и неторопливо, степенно пройти к Леське, чтобы вежливо поздоровкаться, чем помочь спросить, ну и все как положено…

Солидно‑степенного здравия не получилось – и он в этом ну вовсе не виноват. Леська выглянула из дверей, ярко улыбнулась и через мгновение туго ткнулась грудями, чмокнув то ли в щеку, то ли в солидные три волосинки пушка на верхней губе:

– Па‑а‑ашка! Привеееет! Ух ты, какой стал! Полгода не видела, а какой лось!!! Ух ты! – бесцеремонно потрогала его плечи, потащила за руку в дом, а он красным вареным раком шел следом, все еще прижимая у сердца волну тугого удара от ее грудей, резко натянувших тоненькое платье.

Бабка копошилась у комода, раскладывая Леськины гостинцы, а вот этот пакет явно предназначался для него: вывалила на стол кучу всяких рыбацких причиндалов и несколько журналов про иностранные машины.

– Ну чего ты как деревянный стоишь! Сам же просил про машины… Вот, и это держи. Говорили, хорошая леска, – теребила за рукав, а он с пыхтением соображал – отвечать ли «Благодарствуйте на гостинцах» или просто, как встарь, покружить ее по комнате.

Покружил бы, да с каждым разом, с каждым ее приездом все сильней то ли побаивался, то ли отдалялся, сам себе рисуя несбыточную мечту в виде вот этой курносой Леськи, которая теперь ну вся ученая и вся городская… или не вся?

Видимо, это вопрос был таким большущим знаком нарисован на его конопатой физиономии, что Леська, шустро глянув в сторону занятой важным делом бабули, снова огнем ударила, на пол‑секундочки прижавшись грудью.

– Паааш… Вечером возьмешь верши ставить?

– Ага! – радостно заулыбался. – Мы с тобой на Резвяк сходим!

Чуть не подпрыгнул на месте и заторопился, чтобы не мешать, чтобы быстрей все дела сделали и чтобы быстрей вечер, чтобы на Резвяк, чтобы…

Неужто и вправду девки шептались, что у городских сейчас купальники такие есть, будто он есть и вроде как нету? Типа оденет, а вся сама как есть… Помотал головой, догадавших, что все еще стоит в сенях, и пошел ждать побыстрей вечер

…Доколотив последнюю дранку и спускаясь крыши, глянул на солнце. Не, оно так никогда до вчера не доберется! Пойти, что ли, снасти проверить? И чертыхнулся – журналы взял, а остальное‑то у Леськи так и забыл! Дался этот чертов купальник… Не может такого быть, чтобы одетая и вся голая. Глупь какая‑то! Или у Леськи спросить? Год назад и спросил бы, секретов отродясь не было, а сейчас, не… Да и чего спрашивать? Врут девки. Дуры ведь!

– Ну как есть дуреха! – глуховатая бабка Глаша кажется всего лишь ворчала, но слышно ее было хорошо. – Ладно это я тут, а коли Анна была бы? Все бы свои куникулы с лавки не слезала бы под прутами…

– Да чего ты, бабуль! Все сейчас так делают! Красиво же! – ветерок трепал занавеску приоткрытого окна. – Леська вроде и со смехом отвечает, но обида в голосе слышна. – Мода такая… Ну глянь же!

– Я вот по этой моде бесстыжей… соленым прутом!

Пашку заклинило у крыльца. Ну, точно, Леська вот этот самый купальник привезла! Врастая в землю, впитывал их не особо сердитую перепалку и рисовал себе Леську, которая сейчас крутится у ихнего старого, подслеповатого зеркала и показывает всю себя, ну которая в купальнике и как есть вся голая!

Сунуться к занавеске… Или заметят? Или не разглядишь? Или…

Внутри пристукнула дверь сеней, Пашка торопливо перевел дыхание, аккуратненько постучал. Вошел – бабка уже махнула по столу трескучей от крахмала скатеркой, встретить с приездом за семейным столом, а Леська спустя минутку появилась из своей «залы» в коротышке‑сарафанчике, снова заулыбавшись Пашке:

– Так ведь и знала, что забудешь гостинцы! Вот, держи!

Принимая пакет, просветил сарафанчик как рентгеном. Понял, что рентген из него хреновый… а Леська словно издевалась – потянулась к верхней полке, что‑то еще достать. Ее сарафанчик еще школьные годы помнил, коротышка, и как есть половина тугих ядреных голышей вдруг с размаху, сладким ударом Пашке по глазам! Врут девки! Не бывает таких купальников! Голая Леська под сарафаном… Ну как есть голая!

Проглатывая ватный ком в горле, пошел снова торопить солнце и опять закрутил в голове вопрос – а тогда какую ж такую моду бабка Леське обещалась прутом выстегать? Он ведь зашел ну почти сразу, она разве что сарафан накинуть успела бы. Тьфу ты, черт вас побери, с вашими модами! Споткнулся о Епифаныча, здоровенного Леськиного кота, который мрачным мявом коротко послал его со вполне человечьими интонациями. Тебе хорошо, котяра, тебя Леська не стесняется…

 

X x x

 

Печная труба на баньке уже вовсю пыхтела березовым дымом, набирая жар, а Леськин жар только начинал гореть на щеках – тетушки еще пару‑тройку дней не будет, пусть уж лучше бабуля по‑свойски полосок выпишет, и все – дважды не вешают! Вот далась им эта мода… Не понимают ни фига, а туда же – по рукам пошла, это гулящий знак! Языки без костей… – помотала в кадушке прутьями и поежила плечи, словно уже свистнул пучок пониже лопаток.

А сама чего, не знала? Знала ведь, чего скажут! Ученость тут свою показала, независимость… Фифа институтская. Дурочка с переулочка. Вот и терпи теперь, не за моду, а за дуру…

Оставила в покое розги, пусть мокнут. Ладно хоть не в рассоле! Тетушка Анна точно бы под солянушки положила, а они… Ух, тут от обычных в лавку втереться охота, а под солянушками света белого не видать и горло потом саднит, что крик в себе давишь. А вот и пусть тебе!

Пашка опять же… Крутится как прилипнутый. Ишь какой вымахал, а ведь по всему видно, что меня ждал. Может… а давай ему – показушку! Даже охнула от накатившего стыда и тут же не смогла соврать даже себе – а ведь хочется! Хочется и ему показаться и самой себе сладко сделать. Вроде и не снился, вроде и не мечтала, а вот как увидела – родное, конопатое, уже на парня совсем похожее! Ой, дура, прекрати! Чуть ладонь не прикусила, борясь с собой. Искоса взгляд на розги, короткое движение бедер… и огнем словно не от розог, а от его глаз. Перестань, говорю, дура!

 

X x x

 

Полистал журналы. Машины почему‑то в голову не лезли, а растопыренная красотка на капоте крутой тачки снова повернула мысли к Леське и к этому треклятому купальнику. Вот блин, дался он мне! Да на фиг надо! Что я, Леську голышом не видал? Видал… сто лет назад. Когда ни сиськи, ни письки и попа с кулачок… Не ври, все у нее на месте уже было!

Дал сам себе по уху, выгоняя глупь из головы. И засопел над ремонтом верши, так кстати порванной в прошлый раз. Хоть быстрей время пройдет…

Ближе к ужину взял себя в руки железными рукавицами и стальной силой воли. Степенно и серьезно сложил рыбацкие припасы, проверил одежку и твердыми шагами пошел огородами – приглашать гостевушку на рыбалку, потому как обещано было. Да и причем тут купальник, кто в нем рыбачит…

У бани словно споткнулся – Епифаныч мрачно глядел на него, усевшись прямо на проходе. Беззвучно раззявил пасть, дернул хвостом, словно предупреждая. Умный Пашка понял старого Леськиного друга – в доме ругаться не ругались, но явно не ласкались.

Бабка елозила все опять же про какую‑то «бл… моду» да про «позорище на весь белый свет», Леська вяло огрызалась и потом вдруг втрое громче отчеканила:

– В доме не будем! Придет кто проведать, а я тут телешом извиваюсь. Не маленькая! В сарайку пойду. Там и выстегаешь! В сарайку, говорю!

– Я бы тебя вот чессслово вообще на паперти секла… – злости в голосе бабки не слышалось, но и просто так гладить Леськин зад она явно не собиралась. – Иди и вправду на столбец, я тебе там все как есть и разрисую… охальница!

 

X x x

 

Возьмет бабка плеть или намоченные уже розги, Пашка не слышал – дверь сарайчика уже скрипнула от его руки. Ткнулся внутрь, замер, замирая от стыда и растерянности. Увидят – это же позору будет! Даже не ему, Леське! Скажут, пацан сопливый, затаился, на девкин зад поглядеть… стыдобище!

Вот, придумал! Пулей вылетел обратно, в десять прыжков домчал до своего подворья, суматошно разбросал в углу столярки старье и вытащил на свет божий два крепких весла. Назад бежал с веслами, как в штыковую, наперевес. Бляммц! Не отряхиваясь, вскочил, потер шишку на лбу и ввинтился в узкую щель приоткрытой двери. Пристроил весла за угловатым дровяником, шумно перевел дух. Вота! Вдруг заметят – а чего? За веслами зашел – на рыбалку же, на парной лодке пойдем, сам знаешь, на Резвяке течение ого‑го! Брысь! – это уж сам себе и замер, превратившись в два огромных глаза на безжизненной статуе имени Пашки…

 

X x x

 

Тень обратилась в бабку Глашу. Помахала перед лицом рукавом, прогоняя свет и привыкая к легкой тени. Уложила на чурбачок принесенный пук мокрых, набухших от воды розог, сноровисто скрутила узловую петлю на толстой веревке и только пожала плечами, услышав просящий Леськин голос:

– Руки не вяжи… Сама вытерплю, не впервой…

– Уж правда твоя, что не впервой… Бесстыдница! Сколь уж сечена, как уж с Аннушкой старались, а то одно, то другое отчебучит… Был бы мужик в доме, ты бы давно шелковая стала.

– И без мужика по три дня встать не могла… – как себе пробурчала Леська, а Пашка даже поежился – он хорошо знал, как нужно сечь девчонку, чтобы даже терпеливица Леська три дня лежала. И столь же хорошо знал характер Анны, которая только по названию приходилась Леське тетушкой.

Наполовину глухая, на вторую подслеповатая бабка все‑таки услыхала. Или догадалась:

– Молчи уж… кого любят, того и дерут! – перебрала в узловатых пальцах прутья, сложила три, махнула рядом с телом.

– Стань ровней! Да локотки не опускай, почем зря сиськи стегать не буду, чать, не Анна…

Леська послушно перехватила вскинутые руки, плотнее прижалась к столбику, словно обнимая его грудями. Пашка уже по пять раз сожрал глазами эти ладные тугие полушария, с темными окружностями сосков и сочной горошиной посередине.

– Ляжки сведи плотней. Не перед мужиком стоишь на показе.

Леська аж зажмурилась от стыда, отчаянно умоляя Пашку не шелохнуться, не скрипнуть, не выдать их огромной страшной тайны… и не увидела тени первого замаха.

Спина вспыхнула от боли одновременно с пришедшим посвистом розог. И первая, самая болючая розга, пришлась на вторую – когда уже ждала, когда вспомнила росчерк розог на голом теле и жаркий поцелуй злых острых кончиков.

Бабка и вправду не Анна – секла без злости, не подергивала пруты на себя, не старалась выбить из Леськи низкое рычание боли сквозь прикушенные губы. Но и спуску не давала – отмахивала, придерживала и ровненько укладывала розгу чуть наискось на тонкой, гибкой и отчаянно извивающейся спине.

Леська могла и не снимать трусики, не раздеваться полностью догола – сделав шаг на другую сторону, Глаша заново перекрестила прутьями уже набухшие рубцы на спине. Намертво сжатые ягодицы, струны ног и судорожный изгиб талии… Сечь бабка умела. Но и Леська умела терпеть. Лишь с третьей замены розог девушка с трудом разлепила прикушенные губы, сдавленно застонала:

– Больно…

– На то и секут… – проворчала бабка, но все же смягчила очередной стежок.

Да и сама видела, как все сильней искрятся на теле девушки капли пота, как резче дергается она от каждого удара и сильнее играет всем телом у старого, начисто отполированного столбика.

 

X x x

 

А Пашка уже давно наигрался с ее телом, насладился каждым изгибом, каждой линией, каждым движением этого странного и резкого танца голой девушки под мокрыми прутьями. Уже не надо было ни Леськиных грудей, ни крутого изгиба сочных бедер, ни стройных, сейчас напряженных от боли ног – скорей бы кончала бабка свистящую музыку этого танца, не может ведь она больше… не может…

Девушка тоже перестала играть телом – розги оказались сильнее желания покрасоваться, показать себя всю, ну как есть всю – сейчас, принимая воющей от боли спиной очередные прутья, Леська упрямо толкала в голове только одну фразу, ровно в такт замахам, ударам и боли: «молчи‑терпи‑не маленькая… молчи‑терпи‑не маленькая…» Ой, мамочки, как больно же! Оо‑о‑о!!!.. Про себя? Или вырвалось?

Шлепнулись рядом прутья. Утерлась рукавом бабка – не те уж годы, чтобы без продыху полста хороших розог дать.

– Хватит с тебя, охальница голозадая… И скажи спасибо, что зад не тронула. Гости придут, сидеть не сядешь. Слышь, нет?

Леська то ли прошептала что‑то в ответ, то ли всего лишь хотела. Бабка, даже не оборачиваюсь, уже от дверей:

– Отдышись, ополоснись еще в баньке, да проходи в дом. Скоро уж люди соберутся… Да и Пашке своему крикни – не рыбалить вам сегодня. Опосля сходите…

 

X x x

 

Дыхание приходило в норму. Волнами, в такт ударам сердца, тупела острая боль, превращаясь просто в большой‑большой и болючий‑болючий ожог. Застонала почти неслышно – капли пота не хуже солянушек впились в рубцы. Тяжело отлепила руки, чуть пошатнулась и хрипло, негромко:

– Вылазь оттуда… дай воды.

Пашка вылетел к ней быстрей, чем летел по огородам с клятыми веслами… Они с глухим стуком шарахнулись на пол следом за ним, а он уже подсунул к лицу Леськи кружку с теплой водой, словно заранее поставленную у чурбачка, среди истрепанных розог. Леська отпила, поморщилась.

– Лесь, я того… Я не хотел, я тут.

– Замолчь, Паш, мне и так хреново… – потом вдруг выдохнула: – Без тебя хуже было бы. Я для тебя ведь старалась…

– Ой, Леська, ой дурочка ты моя… – провел пальцами по мокрым щекам (от пота? от слез? не плакала же!) – Ну зачем ты это? Я бы потерпел, потом бы сам спросил, ну чего, дались вам эти купальники…

Все так же прижимаясь передом к столбику, Леська раскрыла глаза:

– Кого? Чего спросил бы? Какие купальники?

– Ну, девки говорят, будто есть такие, что он на тебе, ну навроде как есть, а ты как голенькая… модные… тебя же за них бабка драла, я же знаю!

Леска скользнула вниз, на коленки, куснула ладонь, смеясь и плача:

– Ой, Пааашка, милый Паашка… О‑о‑ой, чучело ты у меня огородное!.. Это же про другое… подстриглась я по моде! Ой, боженьки, купальник ему подавай голый…

– Ну чего ржешь? – насупился было Пашка, потом одумался, вспомнил, где они и что сейчас было с Леськой. – Чего это я чучело?

Леська искоса, снизу вверх глянула на Пашку.

– Отвернись. На секундочку…

Он послушно старательно повернулся. Еле слышно прошипела, разгибаясь и видимо вставая в рост.

– Па‑а‑аш. Вот. Смотри… – напряженный голос, в котором и стыд, и просьба и какая‑то властная гордость.

Обернулся. Она стояла перед ним вся, нагая как в день рождения. Стройная, сильная, с тяжелеющей понемногу грудью, ровным животом и потаенными местечками… Сначала не понял. Потом совсем перестал дышать, округлив глаза. Выпуклый лобок Леськи был бритым, чистеньким‑чистеньким, не считая тонкой полосочки волос, сбегающих к горошинке между полноватыми, припухшими губками.

– Вот ты какая… – еще раз сгреб глазами, всю, от макушки до пяток.

А потом сгреб руками – сильными мальчишескими руками, нежно тронув ее плечи и слившись во встречном поцелуе.

 

X x x

 

К гостям Леська пришла вовремя. Легкое платье противно липло к сеченой спине, неловкие движения едва не выдергивали короткий стон, но Леськина счастливая улыбка освещала стол весь вечер. И дружный хмельной народ не переставал дивиться, как ему приятно с такой общительной и радостной хозяюшкой. Только один раз они переглянулись с Пашкой, когда кто‑то из гостей пытался выспросить про городские моды. Ответил Пашка, и получилось у него на этот раз по‑настоящему степенно и солидно:

– Да чего там мода… Человек был бы хороший!

 

Июль 2006 г.

 








Date: 2015-07-22; view: 1037; Нарушение авторских прав

mydocx.ru - 2015-2017 year. (0.059 sec.) - Пожаловаться на публикацию